— Ай-яй-яй! — наконец, протянула она. — Ну и грубиянка! Я ж ничего плохого слуге не говорила. И столько грязи вылить! Если я здесь не нужна, пойду туда, где меня примут.
Это еще больше обозлило Чуньмэй.
— Ступай, шлюха неотесанная! — закричала она. — По тебе улицы и переулки скучают. Будь ты порядочная да самостоятельная, в своем бы доме сидела, а то по чужим домам шляешься, подаяние клянчишь. Убирайся и чтоб я тебя больше не видала!
— Я не с тобой живу! — отвечала Шэнь.
— Не со мной! — не унималась Чуньмэй. — Смотри! слуг позову. Без волос останешься.
— Дочка! — опять вмешалась госпожа У. — Ну что с тобой сегодня? Иди-ка к себе и успокойся!
Но Чуньмэй не двинулась с места. Певица Шэнь, рыдая, спустилась с кана, поклонилась тетушке У и принялась увязывать одежду в узел. Не дожидаясь носилок, она попросила тетушку послать Пинъаня за Хуатуном, чтобы тот проводил ее до дома Хань Даого. После ее ухода Чуньмэй еще раз разразилась бранью и удалилась.
— Выпила она, должно быть, — заметила У Старшая, обращаясь к дочери Симэня и Юйсяо. — А то не стала бы, наверно, так ругаться. Мне прямо неловко было слушать. Ну пусть бы человек не спеша собрался, а то гнать … и провожать не велела. На что ж это похоже?! Разбушевалась — не подступись. Зачем так людей нервировать?!
— Наверно, они там выпили, — сказала Юйсяо.
Чуньмэй тем временем вернулась к себе возбужденная.
— Как же я эту неотесанную шлюху отчитала! — начала она, обратившись к сидящим. — В два счета выставила. Если б не тетушка У, она бы, проклятая, у меня оплеух заработала. Ишь до чего зазналась! Кого она из себя корчит?! Только меня она еще плохо знает!
— Ты сучок срубила, а всему дереву рану нанесла! — говорила Инчунь. — Попридержи язык-то. Шлюхой обзываешь, а тут барышня Юй.
— К ней это не относится, — продолжала Чуньмэй. — Барышня Юй — дело другое. Вот уж который год она к нам ходит, а назови, кого она хоть раз обидела. Попросишь, сейчас же споет. Разве ее можно с этой наглой шлюхой равнять? А чем она, дура хвастается?! Она ж ни одной настоящей песни, ни одного напева не знает. Только и тянет свою «Овечку с горного склона» да «Застряла в решетке южная ветка».[1431] Несет всякую дребедень — слушать тошно, а гонору хоть отбавляй. Ей, по-моему, хотелось барышню Юй вытеснить. Ее место она занять мечтает.
— Этого-то она и добивается! — поддержала ее барышня Юй. — Вчера матушка Старшая мне петь велела, так у меня лютню прямо из рук вырвала. Матушка тогда и говорит мне: пусть, мол, она первая поет, а ты потом. А уж вы на нее не обижайтесь, — продолжала Юй, обращаясь к Чуньмэй. — Откуда ей знать, какие правила в солидных домах заведены. И как ей подобает к вам относиться, она тоже понятия не имеет.
— Я вот ее отругала, а она опять к жене Хань Даого отправилась, — говорила Чуньмэй. — Только как ты ни подражай этой проклятой шлюхе, я тебя не испугаюсь…
— Ну зачем ты, дочка, так горячишься? — вставила бабушка Пань.
— Погодите, я сейчас сестрице чарочку поднесу, — сказала Жуи. — Она и успокоится.
— Вот ведь какая у меня дочка! — подхватила Инчунь. — Разгорячится — не уймешь. — Она обернулась к барышне Юй: — Спой-ка что-нибудь получше.
Барышня Юй взяла лютню.
— Я вам, бабушка и сестрица, спою «Смятеньем объята в спальне Инъин» на мотив «Овечка с горного склона».
— Только с чувством пой, — наказывала Жуи. — А я чарку налью.
Инчунь подняла чарку и обратилась к Чуньмэй.
— Хватит, дочка! Не горячись, успокойся! Тебе мать родная подносит. Выпей!
Чуньмэй не выдержала и рассмеялась.
— Ах ты, потаскушка несчастная! — шутя заругалась она на Инчунь. — И ты в матери мне заделалась? — Чуньмэй обернулась в сторону барышни Юй и продолжала: — Не надо «Овечку». Спой лучше «Воды реки».
Певица расположилась сбоку и, аккомпанируя на лютне, запела:
