Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

Скитаюсь ныне бобылем недужным,
И скорбь не вылечат врачи.
Разлука — нет иных кручин,
А сердце рвется и кричит.

На мотив «Вздымается все выше»:

В тоске день и ночь, на яву и во сне,
О нежной подруге своей вспоминая,
Что феей небесной являлась ко мне,
Красою луну и цветы затмевая.
На флейте играла и пела она,
Походкою легкой, как феникс, парила,
Была проницательна ты и умна,
И счастье жемчужной улыбкой дарила.

На мотив «Тетеревов»:

Гляди, как легка, грациозна она,
Хоть ей не к лицу эта грубая роба,
Помада на нежных губах чуть видна,
Но с ней бесконечно мы счастливы оба.
Пусть пенится в кубках, искрится вино,
Высокие свечи сияют особо,
Пусть жить нам в супружестве век суждено
И будем любить мы друг друга до гроба.

Заключительный романс:

Открыт тебе путь —
утолишь все желанья.
Закрыт он судьбою —
напрасны старанья.
Но помни:
ты сам назначал мне свиданья…

Певицы спели цикл романсов и принялись играть с Симэнем в кости. Опять вздымались кубки, ходили чарки. Царили оживление и улыбки.

Симэнь заметил висевшую на ширме у кровати картину «Красавица любуется луной».[1460] Его внимание привлекли начертанные на свитке стихи:

«Чаровница, чудо-краса,
Ослепительные глаза.
Юбку чуть колыхнул ветерок,
Распустился весенний цветок,
Что в долине растет Золотой[1461]
И соперничать может с луной.
А душою чиста, как Цай Янь,[1462]
Грациозней, чем горная лань,
И ее поэтический слог
Превзойти Чжо Вэньцзюнь превзойти даже смог.[1463]
С вожделеньем смотрю и люблю…
Саньцюань писал во хмелю.»

— Саньцюань, по-моему, прозвание Вана Третьего? — прочитав стихи, спросил удивленный Симэнь.

— Это он давно писал, — после замешательства солгала Айюэ. — Он теперь и прозвание изменил. Боится, батюшка разгневается. Как я, говорит, буду Саньцюанем, когда батюшка прозывается Сыцюань?[1464] Он принял поэтому прозвание Сяосюань — Домик.[1465]

С этими словами Айюэ взяла кисть и, подойдя к свитку, зачеркнула прозвание.

— Не знал я, что он его изменил, — заметил весьма польщенный Симэнь.

— Я слыхала, как он другу объяснял, — продолжала певица. — Покойный родитель мой, говорит, прозывался Исюань — Уединенная Мансарда, вот я и взял прозвание Сяосюань.

Тут Чжэн Айсян удалилась, оставив Айюэ наедине с Симэнем. Они, плотно прижавшись друг к дружке, продолжали пить вино и играть в кости. Речь зашла о госпоже Линь.

— Вот кто в любви понимает толк! — воскликнул Симэнь. Тут как-то меня Ван Третий угощал. Она меня сама пригласила в свои покои, где я выразил ей почтение. Упросила меня стать приемным отцом ее сыну и принять подарки. Очень хочет, чтобы я был его наставником и вывел в люди.

— А кто вам, батюшка, к ней дорожку указал, а? — хлопнув в ладоши и смеясь от восторга, подхватила Айюэ. — Мне спасибо говорите. Погодите немного, и жена Вана вашей станет.

— Сперва уж я хозяюшке «воскурю благовонную свечу», — говорил Симэнь. — На Новый год думаю пригласить ее с сыном и невесткой к себе. Пир устрою, пусть на фонари полюбуются. Интересно, придет она или нет.

— Видели бы вы, батюшка, ее невестку! — продолжала свое певица. — Писаных красавиц затмит. Сколько игривости и очарования! А всего девятнадцать. И сидит дома одна-одинешенька, словно вдовушка. Ван ведь и домой не заявляется. Стоит вам, батюшка, чуть-чуть постараться, и она будет принадлежать вам.

Они сидели, припав друг к другу, когда служанка внесла тарелочки с деликатесами. На столе появились орехи, водяные каштаны, ненюфаровые зерна, свежие померанцы, белые, словно снег, груши, яблоки, апельсины и другие фрукты. Айюэ протянула Симэню блюдце, предлагая закусить яствами. Потом из собственных уст остроконечным язычком сунула ему прямо в рот кусочек благоухающей медовой лепешки. А немного погодя, обнажив из-под рукава нежные пальчики, приподняла полы его светло-коричневой атласной куртки и бросила взор на белые шелковые штаны. Симэнь распустил пояс, чтобы показать ей воителя и велел женщине поиграть с ним. Сдерживаемый серебряной подпругой, багровый от напряжения, с подъятой главой он являл вид грозный и устрашающий. Симэнь предложил Айюэ попробовать его на вкус. Склонилась накрашенная головка, изогнулась напудренная шея, приоткрылись алые уста, которые стали звучно засасывать и выталкивать, двигая взад и вперед, после чего обоих любовников охватила огненная страсть. Симэнь уже жаждал утех, но красавица удалилась во внутренние комнаты. Симэнь тоже вышел.