затем сказал:
— Раз и твари не предвещают хорошего, не могли бы вы, наставник, истолковать мне сон?
— Что за сон вам привиделся, сударыня? — спросил прозорливец. — Расскажите. Бедный инок объяснит его вам.
— Мне приснились огромные палаты, которые должны вот-вот рухнуть, — рассказывала Юэнян. — Я была одета в красное. У меня сломалась бледно-голубая нефритовая шпилька. Потом я уронила восьмиугольное зеркальце,[1529] и оно разбилось.
— Я вам растолкую ваш сон, сударыня, только на меня не обижайтесь, — произнес монах. — Готовые рухнуть палаты предвещают несчастье вашему супругу. Красные одеянья — вам скоро предстоит облачиться в траур. Поломанная шпилька сулит прощание с вашими сестрами, а разбитое зеркало — близкое расставание супругов. Вещий сон! Не к добру!
— Есть еще хоть какая-нибудь надежда, наставник? — спрашивала Юэнян.
— Когда Белый тигр уже встал на дороге, а Дух Утраты готовит беду,[1530] ее не отвратит и бессмертный, от нее не избавит и сам Тайсуй — властитель лет Юпитер. Что установлено всемогущей природой, того не изменят ни духи, ни черти.
Стало ясно Юэнян, что Симэню нет спасения. Она отпустила прозорливца, наградив его куском холста, но не о том пойдет речь.
Да,
Видя, что ни мольба, ни гаданье не предвещают ничего доброго, Юэнян сильно встревожилась. Когда настал вечер, она зажгла во внутреннем дворе благовония и, обративши взор свой к небу, дала обет:
— Если поправится муж мой, — шептала она, — я три года подряд буду совершать восхождение на священную Великую гору Тай, буду чтить божественную Матушку[1531] благовониями и одеяниями.
Мэн Юйлоу обреклась в седьмой, семнадцатый и двадцать седьмой дни каждой луны поститься и возносить молитву духам Северного Ковша — семизвездья Большой Медведицы. Только Пань Цзиньлянь и Ли Цзяоэр не давали никаких обетов.
Симэнь сознавал, как серьезно его состояние. Он то и дело терял сознание. И вот он увидел Хуа Цзысюя и У Чжи. Они стояли прямо перед ним и требовали вернуть долг. Симэнь утаил видение, но домашним не велел отходить от постели.
Пока не было рядом У Юэнян, он взял за руку Пань Цзиньлянь. Как тяжело ему было с ней расставаться.
— Искусительница ты моя! — проговорил он, и глаза его наполнились слезами. — Я умру, а вы, сестры, оставайтесь у дщицы души моей. Не расходитесь, прошу вас.
— Дорогой мой! — едва сдерживая рыдания, отозвалась Цзиньлянь. — Я бы рада остаться, да потерпят ли меня другие.
— Подожди, придет Старшая, я с ней поговорю.
Немного погодя вошла У Юэнян. У Симэня и Цзиньлянь были красные от слез глаза.
— Дорогой мой! — обратилась Юэнян. — Скажи мне, что у тебя на душе. Дай наказ. Ведь я жена твоя.
Симэнь Цин с трудом сдерживал рыдания.
— Вижу, не долго мне осталось, — говорил он, всхлипывая. — Мой завет короток. Если родится у тебя сын или пусть даже какая ни на есть дочь, берегите младенца, сестры. Живите вместе, не расходитесь кто куда, а то люди осудят. — Симэнь указал на Цзиньлянь и продолжал. — А сестрицу прости, если в чем не права была.
Симэнь умолк. По нежному, как персик, лицу Юэнян покатились жемчужины-слезы. Она больше не могла удерживаться и разрыдалась в голос.
— Не надо плакать, — увещевал ее Симэнь. — Послушай мое завещание. Оно выражено в романсе на мотив «Остановив коня, внимаю»:
Выслушала его Юэнян и отвечала так:
