Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

ославят люди. Не успели, мол, Симэнь Цина похоронить, а жены уж и творят невесть что — всякие приличия забыли. Выходит, и на будущее моего сына, рассуждала Юэнян, вроде бы набрасывается тень. Ведь то, что благоухает дома, на улице засмердит. И вот Юэнян по зову материнской любви запретила падчерице отлучаться из дому. Ей был отдан флигель за внутренними воротами, где до этого жила Ли Цзяоэр. Туда они и перебрались с Цзинцзи, который по очереди с приказчиком Фу ночевал в лавке. Когда же ему нужно было пойти на женскую половину дома за одеждой или лекарственными травами, его всякий раз сопровождал Дайань. На воротах и дверях всюду висели замки. Служанки и жены слуг без надобности за ворота не выпускались. Словом, строгие запреты, введенные Юэнян, воспрепятствовали любовникам Цзиньлянь и Цзинцзи встречаться так же открыто, как прежде.

Да,

Много в жизни причуд,
много делу преград и помех.
Ветер гасит свечу,
всякой тайны кончается век.

Тому свидетельством стихи:

Многократно он фею алкал на вершине Небесной,
Но с блаженных Трех гор, не познать океанские бездны,
И хоромы князей недоступны, подобно пучине:
Бесприютным бродягою юноша станет отныне..[1566]

Больше месяца не встречались Цзиньлянь с Цзинцзи. Нестерпимо тяжело было Цзиньлянь коротать время одинокой в расписном тереме, холодным казалось ложе под расшитым пологом. Мало-помалу у нее пропала охота пудриться и румяниться, пить и есть. Она заметно осунулась и похудела. Все платья ей стали широки. Страдала она от «глаза», что у «дерева», от «сердца», что ниже «поля».[1567] Целыми днями ее клонило ко сну, а иногда, подперев ладонями щеки, она надолго погружалась в раздумья.

— Что с вами, матушка? — спросила ее как-то Чуньмэй. — Пошли бы хозяйку проведали, в дальних покоях посидели. Или по саду прогулялись, развеяли бы тоску. Разве так можно?! Сидите да вздыхаете день-деньской.

— Ты же знаешь, как мы были близки с зятюшкой! — отвечала Цзиньлянь. — Тому подтверждением романс на мотив «Опустился сокол»:[1568]

Мы были едины, как лотос двуглавый;[1569]
Как рыбки, любили резвиться и плавать.
К тебе привязалась я с первой же встречи.
Судьба беспощадна — ей трудно перечить.
О, как это странно и непостижимо —
Меня перестал навещать мой любимый!
Хозяйка навесила всюду запоры,
В саду кобелей бродят алчные своры.
И сука-служанка шпионит коварно.
Цветущие весны теряю бездарно!

— Успокойтесь, матушка! — уговаривала ее Чуньмэй. — Даже небо будет падать — четыре великана поддержат.[1570] А ваша беда, матушка, поправима. Дело в том, что матушка Старшая со вчерашнего дня оставила двух монахинь. Нынче вечером проповеди собираются слушать, и ворота запрут рано. Я попробую проникнуть в переднюю половину дома. Скажу, мне, мол, на конюшню только зайти, подушку сеном набить, а сама в лавку к нему. Вы же ему записочку напишите, я передам. И позову его. Что вы на это скажете, матушка?

— Дорогая моя сестрица! — воскликнула Цзиньлянь. — Если ты окажешь такую милость, я никогда не забуду и щедро отблагодарю тебя. Как только оправлюсь, расшитые туфельки тебе сделаю.

— К чему вы так говорите, матушка! Мы ж люди свои. После кончины хозяина куда бы ни занесла вас судьба, я об одном мечтаю — быть всегда с вами, матушка.

— Спасибо тебе за верность.

С этими словами Цзиньлянь взяла осторожно кисть с ручкой из слоновой кости, не спеша стряхнула пыль с разрисованной цветами бумаги и, написав послание, тщательно запечатала его в конверт.

Под вечер, когда Цзиньлянь была у хозяйки, она сделала вид, будто ей нездоровится, и, словно высвободившаяся из кокона золотая цикада, воротилась к себе. Делать ей было нечего. Внутренние ворота по распоряжению Юэнян заперли рано. Служанки и жены слуг были отпущены, а сама хозяйка слушала проповеди буддийских монахинь. Тогда Цзиньлянь и попросила Чуньмэй отнести записку.

— Дорогая сестрица! — наказывала она горничной. — Пригласи его да поскорей. Вот и романс на мотив «Шестая госпожа из Хэ-си»[1571] в подтверждение:

Ускорь шаги, Чуньмэй, сестра!
Ведь доброта твоя подобна океану.
Я жажду встречи от рассвета до утра.
Я нынче ночью ждать устану!
Постель помягче постелю
И буду с тем, кого люблю.

— Матушка, погодите немного, — обратилась горничная. — Надо сперва негодяйку Цюцзюй подпоить да запереть на кухне, а потом уж идти. Я возьму корзинку и пойду в конюшню вроде за сеном для подушки, а сама позову его.

Чуньмэй наполнила два больших кубка вином и отправилась к Цюцзюй. Заперев служанку на кухне, горничная захватила с собой послание и вышла в сад.

Тому свидетельством романс на мотив «Опустился сокол»:

Я — как будто на конюшню за сенцом,
А сама к милому другу на крыльцо.
И ему передала условный знак.
Возвращаясь, заперла я всех собак,
На ворота я повесила замок
И у ложа притушила огонек.
А затем согрела крепкого вина
И Цюцзюй им напоила допьяна.
Как услышу: шелестят в ночи цветы,
Так пойму, что наконец явился ты.