избушке темнойБедный дровосек.Младший сын был ростом с пальчик, —Как тебя унять,Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,Я дурная мать.Долетают редко вестиК нашему крыльцу,Подарили белый крестикТвоему отцу.Было горе, будет горе,Горю нет конца,Да хранит святой ЕгорийТвоего отца.«Пока не свалюсь под забором…»
Пока не свалюсь под заборомИ ветер меня не добьет,Мечта о спасении скоромМеня, как проклятие, жжет.Упрямая, жду, что случится,Как в песне случится со мной,Уверенно в дверь постучитсяИ, прежний, веселый, дневной,Войдет он и скажет: «Довольно,Ты видишь, я тоже простил»,Не будет ни страшно, ни больно.Ни роз, ни архангельских сил.Затем и в беспамятстве смутыЯ сердце мое берегу,Что смерти без этой минутыПредставить себе не могу.1921На пороге белом рая,Оглянувшись, крикнул: жду,Завещал мне, умирая,Благостность и нищету.И когда прозрачно небо,Видит, крыльями звеня,Как делюсь я коркой хлебаС тем, кто просит у меня.А когда, как после битвы,Облака плывут в крови,Слышит он мои молитвы,И слова моей любви.1921«Заплаканная осень, как вдова…»
Заплаканная осень, как вдоваВ одеждах черных, все сердца туманит.Перебирая мужнины слова,Она рыдать не перестанет.И будет так, пока тишайший снегНе сжалится над скорбной и усталой…Забвенье боли и забвенье нег —За это жизнь отдать не мало.1921![](/pic/3/9/5/6/3//i_050.jpg)
«Соблазна не было. Соблазн в тиши живет…»
Соблазна не было. Соблазн в тиши живет,Он постника томит, святителя гнететИ в полночь майскую над молодой черницейКричит истомно раненой орлицей.А сим распутникам, сим грешницам любезнымНеведомо объятье рук железных.«Буду черные грядки холить…»
Буду черные грядки холить,Ключевой водой поливать;Полевые цветы на воле,Их не надо трогать и рвать.Пусть их больше, чем звезд зажженныхВ сентябрьских небесах, —Для детей, для бродяг, для влюбленныхВырастают цветы на полях.А мои – для святой СофииВ тот единственный светлый день,Когда возгласы литургииВозлетят под дивную сень.И, как волны приносят на сушуТо, что сами на смерть обрекли,Принесу покаянную душуИ цветы из Русской земли.«Ты мне не обещан ни жизнью, ни Богом…»
Ты мне не обещан ни жизнью, ни Богом,Ни даже предчувствием тайным моим;Зачем же в ночи перед темным порогомТы медлишь, как будто счастьем томим?Не выйду, не крикну: «О, будь единым,До смертного часа будь со мной!»Я только голосом лебединымГоворю с неправедною луной.1915«Покинув рощи родины священной…»
Покинув рощи родины священной[2]И дом, где муза, плача, изнывала,Я, тихая, веселая, жилаНа низком острове, который, словно плот,Остановился в пышной Невской дельте.О, зимние, таинственные дниИ милый труд, и легкая усталость,И розы в умывальном кувшине!Был переулок снежным и недлинным.И против двери к нам стеной алтарнойВоздвигнут храм Святой Екатерины.Как рано я из дома выходила,И часто по нетронутому снегу,Свои следы вчерашние напрасноНа бледной, чистой пелене ища,И вдоль реки, где шхуны, как голубки,Друг к другу нежно, нежно прижимаясь,О сером взморье до весны тоскуют,Я подходила к старому мосту.Там комната, похожая на клетку,Под самой крышей в грязном шумном доме,Где он, как чиж, свистал перед мольбертомИ жаловался весело, то грустноО радости не бывшей говорил.Как в зеркало глядела я тревожноНа серый холст, и с каждою неделейВсе горше и страннее было сходствоМое с моим изображеньем новым.Теперь не знаю, где художник милый,С которым я из голубой мансардыЧерез окно на крышу выходила,Чтоб видеть снег, Неву и облака,Но чувствую, что Музы наши дружныБеспечной и пленительною дружбой,Как девушки, не знавшие любви.Смеркается, и в небе темно- синем,Где так недавно храм ЕрусалимскийТаинственным сиял великолепьем,Лишь две звезды над путаницей веток,И снег летит откуда-то не сверху,А словно подымается с земли,Ленивый, ласковый и осторожный.Мне странною в тот день была прогулка.Когда я вышла, ослепил меняПрозрачный отблеск на вещах и лицах,Как будто всюду лепестки лежалиТех желто-розовых некрупных роз,Название которых я забыла.Безветренный, сухой, морозный воздухТак каждый звук лелеял и хранил,Что мнилось мне: молчанья не бывает.И на мосту, сквозь ржавые перилаПросовывая руки в рукавичках,Кормили дети пестрых жадных уток,Что кувыркались в проруби чернильной.![](/pic/3/9/5/6/3//i_051.jpg)
«Тебе покорной! Ты сошел с ума!…»
Тебе покорной! Ты сошел с ума!Покорна я одной Господней воле.Я не хочу ни трепета, ни боли,Мне муж палач, а дом его тюрьма.Но видишь ли! Ведь я пришла сама;Декабрь рождался, ветры выли в поле,И было так светло в твоей неволе,А за окошком сторожила тьма.Так птица о прозрачное стеклоВсем телом бьется в зимнее ненастье,И кровь пятнает белое крыло.Теперь во мне спокойствие и счастье.Прощай, мой тихий, ты мне вечно милЗа то, что в дом свой странницу пустил.1921В последний раздел «Anno Domini» Анна Ахматова включила стихи из 4-й своей книги «Подорожник» (см. выше). При этом из состава сборника она исключила пять стихотворений: посвященный Борису Анрепу акростих «Бывало я с утра молчу…» и «Проводила друга до передней…» забракованы как слишком личные; перевод с португальского – «Збре» и «Теперь прощай, столица…» как недостаточно совершенные. Маленькую поэму «Покинув рощи родины священной…» Ахматова дописала – прибавила вторую часть и перенесла в основной текст. После переработки раздел «Подорожник» в последней авторской книге Анны Ахматовой «Anno Domini» (1922–1923) стал выглядеть так:
«Сразу стало тихо в доме…»,
«Ты – отступник: за остров зеленый…»,
«Просыпаться на рассвете…»,
«И в тайную дружбу с высоким…»,
«Словно ангел, возмутивший воду…»,
«Когда о горькой гибели моей…»,
«А ты теперь тяжелый и унылый…»,
«Пленник чужой! мне чужого не надо…»,