Вл. А.Гильтебрандту
Дева пустынной изложины,
Лебедь высот голубых,
Озеро! Ввек не встревожено
Дремлешь ты: праздник твой тих.
Тих он и ясен, как утренний
Свет вечно юного дня:
Столько в нем радости внутренней,
Чистого столько огня!
Ласково духа касаются
Влаг этих млечных струи.
Небо свежо улыбается:
Нега — ив беге ладьи…
25 июня 1898
Berner Oberland
В ГОРНИХ[4]
С полудня путь вился вверх по уклонам,
кручам и уступам все обнажающихся и
каменеющих гор. Вверху восторженно сияли,
синея, небеса. Во все стороны их
переплывали, как белоснежные ладьи,
ясные облачки. За мною все глубже и отчаяннее
низвергались в ущелья стремнины.[5]
Ближе, выше они отливали еще матово-зелеными
и иззелена-черными чащами елей, ниже, дальше
синелись уже прозрачными, думными дымками.
Порою вся ширь воздуха, устремлявшаяся с выси
в долы, дышала в этой нежной сини сквозь стволы
придорожных елей. Как разливалась эта воздушная
глубь все привольнее и привольнее за мной и
подо мной!.. Неслышно приливала она целыми
потоками в союзе с разливом небес, что
необъятно обдавал меня с высоты.
Между тем крутые бедра гор становились
все кремнистое и скуднее руном. Путь подымался
по глинистой, кочковатой и изрытой земле,
среди редких еловых перелесков. Впереди, выше
одиноко протягивались в ярком небе гряды совсем
лысых гор.
Вот, как бы в крайний и последний раз,
чахлый ельник впереди начал редеть, а за
ним торчали ровные, палимые
солнцем склоны в жидкой, серой траве.
Над этими склонами возлегли гряды громадных
кудрявых облак. Как живые, взирали они.
Я отвечал на их взоры, и вот на моих глазах
облачный пух в одном месте своего состава
уплотнился в дивно блистающий кристалл
— белоснежный, крупный, зернистый.
Через миг я понял, что это — глава белого
волхва, который, древний, как
мироздание, и вечно юный, волхвует там, в
ясном эфире.
Никогда еще он не открывался мне так въявь
и в такой близи, в такой страшной близи.
С чудной радостью двинулся я к нему
навстречу; и вскоре из-за облачного покрова
выступил целый сонм его собратьев по волхованию.
Тут я почувствовал перед собой обитель небожителей;
а этот мир облак, прямо уже как
бы путь мне застилавший, представлялся на
рубеже тех небесных чертогов смутными
обителями, подобными
«limbo»[6] древних верований.
Позади же на меня все так же широко дышали,
таясь в сизой мгле, глубины ущелий и лощин.
И как храм рассекается светящимися столбами
пыли, так и они сверху донизу пересекались
огромными косыми тенями, тенями
светоносными, что спускались с парящего
за тучами дальнего солнца.
Наконец, за перепутьем на краю
крутизны, я вступил в совсем уже
нагой мир, мир мертвенно-белого
тумана. Ничего не видать было
больше вне темневшей впереди дороги,
что вилась по буроватым травяным буграм.
Да из тумана грозно вздымались
временами острые тиары[7] все тех же
белых чародеев. Явно было, что
здесь — их полновластное царство.
Так вот где скрывалась бездна мира!
И уже ничем от нее не укрыться: ужас
объемлет, и вольно и прохладно
дышится в предвечном
воздухе, в «бытности хаоса довременной».
GIESSBACH[8]
Чуть слышно и томно влечет струя
млечно-свежей, зеленым мрамором
