отливающей влаги. Неизмеримые
кручи в утреннем солнце и светлой
тени возвышаются дымчатыми и
светозарными призраками. Свежо,
чисто блестит бледным блеском
весь окрестный край. Как юные витязи,
веселы, праздничны эти гордые и
мощные крутояры. Нежат они и холят,
став вокруг нее тесным кругом
и укрыв ее в этой изложине, как в
тихой колыбели, эту нетленную и
сочную влагу озера,
как цветущую красавицу-сестру.
И вот среди этих обрывов,
вооруженных еловой хвоей, словно
копьями и гребнями шлемов,
буйно резвым скоком выбрасывается
иной ликующий
сын этого утра и этой земли:
то — поток, рвущийся вниз, в бездну.
Его призвание — не бережная охрана
святыни нетления: он чистый и легкий
дух в своей нежной, снежной
пене, — но как широко и роскошно
разметывается он ею во все стороны!
Радость его — радость нетленного,
вольного и бурного полубога.
Это отрок Сигурд,[9] что гуляет в
вешней дубраве
и ничего не боится, и все сделать
вправе. Да, он ринется вниз,
хоть в беспредельные пучины,
но вечно пребудет свеж и горд.
А всем слабым теням, которые
увлечены будут туда же в его
порыв, и в гибели не нарадоваться будет
на его ясную красу!
КРАЙНИЕ СТОЛПЫ
На пути моем вырос мир непонятного,
неведомого величия. И непреложно
сказалось, что всему конец, дальше
двинуться некуда. Впереди было
нечто необъятно-великое, ужасающе
мрачное и белое. Все оно как бы
волновалось: это было целое море в
бурю, да и шумело-бушевало что-то
непрестанно в его глубине, а в то же
время оно было немо и бездыханно,
вовеки не подвигнется. Но всякий раз,
как обращались на него взоры, так и испуг
охватывал: а что как захлынут все эти
громады мертвых волн.
Да, это была совсем, совсем мертвая,
но неодолимая мощь. Она угнетала взоры,
леденила жизнь в груди.
Эти пласты льдов — такие неживые и,
как наваждение, одолевающие душу.
Голубые и зеленые тени лукаво,
зло играют по нижним отрезкам,
мелко расколотым, точно истолченным.
Прозрачным цветным стеклом искрятся
и отливают они. О, как они безжизненны
и злы…
Вот, наконец, твердыня, где грызут
во мраке цепи навеки оцепенелые
титаны, вот обитель бессмертного Кащея.
Над этим миром — дымные облака:
свет убит, движение стало.
В воздухе — серый, ясный, холодный
полдень. Он ложится свинцом на грудь.
Веrпеr Oberland
ДЕНЬ ЮГА
Свет его — это как бы лунный свет,
только пышащнй зноем, в огне.
Как лунный свет, он — серебристый, как
лунный свет, замлевший, бездыханный,
и ежеминутно готов дрогнуть и вскипеть
жизнью. И при луне, и в южном дне все
замрет в таком лихорадочном ожидании.
С гладких каменных помостов
открываются внизу столь же
гладкие, яркие и темные поверхности
иззелена-лазурных вод. Камни набережных
тонут в них, ничем не огражденные.
Обширные ступени с роскошными
балюстрадами смело нисходят и
обрываются в воды. А набережными
с балюстрадами этими резко, в свою
очередь, очерчиваются и пресекаются
