Лицо Семеркета осталось неподвижным, словно маска. Пасер, рассеянно вытерев пальцы о подушку на кресле эбенового дерева, отвязал от пояса кожаный кошель и бросил бывшему чиновнику. Мешочек был полон серебра.

— Я знаю, ты многообещающий человек, — сказал градоправитель. С этими словами он встал, закончив беседу и громко рыгнув.

— Рассчитывай на меня, Семеркет. Я твой друг, всецело.

— Я запомню это, господин градоначальник.

Семеркет не присоединился к брату и его жене, проводившим Пасера и попрощавшимся с ним у ворот. Вместо этого Ненри нашел младшего несколько минут спустя у сортира — тот выблевывал выпитое вино.

* * *

На следующий день Ненри договорился о том, что представит брата министру. Но незадолго до рассвета из пустыни на Фивы налетела песчаная буря. Песок забивался в морщины стариков, сушил щеки плачущих детей, крутился маленькими смерчами и врывался в хижины бедняков, в храмы и во дворцы, бежал ручейками из незаделаиных трещин кирпичных стен.

Закутавшись в отличные туники из легкой ткани, специально предназначенные для таких дней, Семеркет и Ненри, взявшись за руки, пробрались по опустевшим улицам к храму Маат. Они не разговаривали, чтобы в рот не забился песок. Хотя утро было в разгаре, в южной столице стало темно, почти как ночью.

Когда они добрались до храма, пришедших немедленно впустили к министру.

— Я навел о тебе справки, — сказал Семеркету старый Тох, пристально глядя на него со своего маленького трона на возвышении. — Тебя тут помнят.

Семеркет склонил голову.

— Но не с любовью.

Бывший чиновник, скрестивший на груди руки, просто продолжал глядеть на министра, сидя на низком стуле без спинки у подножия возвышения с троном.

Вместо брата заговорил Ненри:

— Великий господин, — сказал он (лицо писца вновь кривилось тиком), — заверяю, что мой браг был прямым человеком, несклонным к лести и сладким речам.

— Прямым? — перебил министр. — Мне сказали, что он груб. Не подчинялся начальству. Обладал плохими манерами и плохим нравом. Некоторые даже назвали его вульгарным.

Ненри попытался переменить тактику.

— Мой брат все-таки имеет одно достоинство, великий господин — он говорит правду.

Тох со вздохом откинулся на спинку трона:

— Об этом я тоже слышал.

Он застонал (когда разразилась буря, начали болеть суставы) и раздраженно посмотрел из-под парика на Семеркета.

— Слышал, что твой брат использует правду, как дровосек использует свой топор.

Тох крикнул, чтобы принесли пива, подслащенного медом. Его писец, сидя рядом с ним на полу, отложил свои кисти и налил пива из кувшина рядом с собой.

— Итак, — сказал министр, — продемонстрируй мне пример этой своей правдивости. Скажи что- нибудь, чего никто не осмеливается сказать мне в лицо.

Ненри немедленно встревожился.

— Великий господин!.. — брызгая слюной, начал он.

Писца испугали последствия такого требования. В тусклом свете храма Тох поднял руку, веля ему замолчать.

— Говори, — продолжал министр, устремляя на Семеркета пронзительный взгляд. — Удиви меня.

Бывший чиновник, казалось, прикидывал, какие бы подобрать слова.

— Кости великого господина — его сегодняшнее несчастье.

— Айя, — согласился Тох с подозрительным вздохом. — Мои кости и в самом деле причиняют мне сильную боль. Я стар… Стар.

Голос Семеркета был ясен и четок.

— Тогда почему бы вам не подать в отставку и не передать управление молодому, более сильному человеку?

Выражение, появившееся в этот миг на лице министра, заставило Ненри дрожа, броситься с кресла на пол.

— Что? — прорычал Тох низким, опасным голосом.

— Вы совершили ошибку, которую делает любой долго живущий деспот, — продолжал Семеркет. — Вы верите — то, что хорошо вас, хорошо и для страны.

Губы старика задрожали:

— Какая наглость! Мне следовало бы тебя отлупить!

Семеркет пожал плечами:

— Тогда откуда вы можете узнать правду об убитой жрице, если хотите заглушить истину битьем?

— Клянусь богами!.. — в ярости начал Тох, но замолчал. Упоминание о жрице заткнуло ему рот. Он снова сел на трон, тяжело дыша, его пальцы барабанили по филигранным инкрустациям подлокотника.

— Мне про тебя не солгали. Из-за твоих манер тебя уже давно должны были убить.

— Я никогда не буду лгать вам, великий господин, какой бы неприятной ни была правда, — негромко проговорил Семеркет. — И я никогда более не буду шутить со словами правды.

«Так, значит, он шутил», — подумал Тох. Эта мысль успокоила его уязвленную гордость — до известной степени.

— И сколько времени у тебя уйдет, чтобы раскрыть преступление? — спросил он.

— Нет никакого ручательства, что я смогу его раскрыть, великий господин. И я не знаю, сколько времени у меня уйдет. Недели, а может быть, месяцы.

— Полагаю, ты разоришь меня своими расходами.

— Мое содержание. Обычные взятки…

— Возьми эту эмблему — знак того, что ты мое доверенное лицо.

Тох дал Семеркету ожерелье из яшмовых бусин, с которого свисала эмблема министра.

— Можешь брать из моего казначейства все, что тебе понадобится. Ты будешь иметь право появляться где угодно — доступ тебе обеспечен. Не жалей никого и ничего, чтобы выяснить правду. Я жду твоих докладов, но только когда у тебя будет, что рассказать.

Министр щелкнул пальцами, его писец протянул кожаный мешочек. Тох швырнул мешочек Семеркету.

— Этого должно хватить тебе для начала.

В мешочке оказались золотые и серебряные кольца и обрезки меди. Семеркет взвесил его на руке.

— Этого достаточно.

— Если тебе понадобится что-нибудь, пока я буду на севере, повидайся с Кенамуном. Он — мои глаза на юге.

И министр показал на писца, который сидел, скрестив ноги, на полу рядом с троном. Человек этот вежливо встал и поклонился и Семеркету и Ненри. У министерского писца было умное дружелюбное лицо.

Внезапно донесшийся запах мускусных благовоний заставил всех прервать беседу, и Тох недовольно понюхал воздух, повернувшись туда, откуда повеяло этим ароматом. В дверях появились пять женщин, закутанных с головы до ног в тонкие одеяния для защиты от песчаной бури. Та, что стояла посередине, была единственной, откинувшей с лица сетчатый покров и шагнувшей на скудный свет.

Она была уже немолода, но ее смуглую красоту нельзя было не заметить. Одежда женщины выглядела просто, почти сурово, и только змея в ее парике заставила Семеркета немедленно протянуть вперед руки на уровне колен. Никто, кроме членов семьи фараона, не мог носить знака со священной

Вы читаете Год гиен
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату