Те, что слабей; а почет придет, когда он угаснет.
Только тебя одного спешим мы почтить и при жизни,
Ставим тебе алтари, чтобы клясться тобою, как богом,
Веря — ничто не взойдет тебе равное и не всходило.
Мудрый, однако, в одном и правый народ твой, что отдал
Он предпочтенье тебе пред вождями и Рима и греков,
Все — исключая лишь то, что явно рассталось с землею
Или свой отжило век, — докучно ему и противно.
Предан он так старине, что против преступников доски
Те, что нам десять мужей освятили, царей договоры
С общиной Габиев или сабинян суровых, и книги
Наших высших жрецов, и пророков старинные свитки
Все на Альбанской горе изрекли, утверждает он Музы.
Если ж, имея в виду, что у греков чем старше поэмы
Тем совершенней они, начнем мы и римских поэтов
Косточек нет у маслин, и нет скорлупы у ореха!
Видно, во всем мы достигли вершин: умащенных ахейцев
Выше мы в живописанье, в борьбе, в песнопенье под лиру?!
Если, как вина, стихи время делает лучше хотел бы
Знать я, который же год сочинению цену поднимет?
Если писатель всего только сто лет назад тому умер
Должен быть он отнесен к совершенным и древним иль только
К новым, нестоящим? Пусть точный срок устранит пререканья!
«Древний, добротный лишь тот, кому сто уже лет после смерти».
Должен он будет к каким отнесен быть? К поэтам ли старым,
К тем ли, на коих плюет и нынешний век и грядущий?
«С честию будет причтен к поэтам старинным и тот, кто
Месяцем только одним или целым хоть годом моложе».
Пользуясь тем (из хвоста я как будто у лошади волос
Рву понемногу), один отниму и еще отнимать я
Стану, пока не падет, одураченный гибелью кучи,
Тот, кто глядит в календарь, и достоинство мерит годами,
И почитает лишь то, что Смерть освятила навеки.
(Критики так говорят), — заботился, видимо, мало,
Чем Пифагоровы сны и виденья его завершатся:
Невий у всех и в руках и в умах, как будто новинка, —
Разве не так? До того все поэмы, что древни, священны!
Спор заведут лишь о том, кто кого превосходит, получит
Славу «ученого» старца Пакувий, «высокого» — Акций;
Тога Афрания впору была, говорят, и Менандру,
Плавт по примеру спешит сицилийца всегда Эпихарма,
Важностью всех побеждает Цецилий, искусством Теренций,
Смотрит влиятельный Рим, и их чтит, причисляя к поэтам.
Чтит от времен Андроника до наших времен неизменно!
Правильно смотрит толпа иногда, но порой погрешает.
Если поэтам она удивляется древним, их хвалит,
Выше и равным не чтит никого, то она в заблужденье;
Если ж она признает, что иное у них устарело,
Многое грубым готова назвать и многое вялым, —
С этим и я соглашусь, и сам правосудный Юпитер.
Я не преследую, знай, истребить не считаю я нужным
Мальчику, мне диктовал. Но как безупречными могут,
Чудными, даже почти совершенством считать их, — дивлюсь я.
Если же в них промелькнет случайно красивое слово,
Если один иль другой отыщется стих благозвучный, —
Всю он поэму ведет, повышает ей цену бесправно.
Я негодую, когда не за то порицают, что грубо
Сложены иль некрасивы стихи, а за то, что недавно.
Требуют чести, награды для древних, а не снисхожденья.
Но усомнись лишь я вслух, что вправе комедии Атты
Стыд, мол, утратил я, раз порицать покушаюсь я пьесы
Те, что и важный Эзоп, и Росций искусный играли;
Иль потому, что лишь то, что нравится, верным считают,
Или позор видят в том, чтоб суждениям младших поддаться,
Старцам признать, что пора позабыть, чему в детстве учились.
Кто же и Салиев песнь восхваляет, стремясь показать всем,
Будто он знает один то, что нам непонятно обоим, —
Тот рукоплещет, совсем не талант одобряя усопших:
Нет, это нас он лишь бьет, ненавидя все наше, завистник!
Что же было бы древним теперь? И что же могли бы
Все поголовно читать и трепать, сообща потребляя?
Кончивши войны, тотчас начала пустякам предаваться
Греция; впала в разврат, лишь послала ей счастье Фортуна!
Страсть к состязаньям коней иль атлетов зажглась в ней; то стали
Милы ваятели ей из мрамора, кости иль меди;
То устремляла и взоры и мысли к прекрасным картинам,
То приходила в восторг от флейтистов, актеров трагедий;
Словно глупышка девчурка под няни надзором играет:
Все это ей принесли добрый мир и попутные ветры!
В Риме когда-то велось, как должно, вставать спозаранку,
Дверь отпирать и клиентам давать разъясненья законов,
Деньги отвешивать в долг, обеспечась ручательством верным,
Старших выслушивать, младшим о том говорить, как достаток
Вырасти может и как избыть бездоходные страсти
Пусть ненавистно иль мило, о что ж неизменным ты счел бы?
Вот изменил уж народ неустойчивый мысли и пышет
Страстью одной очинять: и отцы с строгим видом и дети
Сам я, хотя и твержу: «Стихов, никаких не пишу я» —
Хуже парфян уж лгуном оказался: до солнца восхода
