– Как хорошо, что вы назначили встречу именно здесь.
– Люблю это место. Я живу совсем рядом.
Они поднялись по каменным ступеням. День выдался ненастный, и людей на тропинках было совсем мало. Дул прохладный ветер, и деревья жеманно шелестели листвой, как женщины, подхватывающие юбки над вентиляционными решетками в метро. Инспектор сделал глубокий вдох и объявил:
– Не думал, что когда-нибудь на это решусь.
– На что именно?
– Подгрести к сидящей на скамейке Люксембургского сада красивой девушке.
– Ого! – присвистнула Диана. Она была польщена и смущена одновременно.
Казалось, что все страхи, все тревоги куда-то улетучились. Но Диана с некоторым отвращением к себе и своему спутнику подумала о неистребимом эгоизме живых по отношению к усопшим. В это мгновение гладкие листочки, свежесть ветра, доносившиеся издалека детские крики составляли единственную подлинную реальность, и даже воспоминание о фон Кейне не могло испортить прелести момента. Лейтенант начал рассказывать:
– Когда я стажировался в инспекторской школе, меня как магнитом тянуло в Сорбонну, послушать лекции на филфаке. Вечером я приходил сюда, в Люксембургский сад. В те времена мне казалось, что я избежал природного катаклизма – не стал безработным. Но меня настигла другая, куда более страшная, катастрофа.
– Какая именно?
Он развел руками:
– Полное безразличие парижанок. Я гулял по парку, смотрел, как они сидят на железных стульчиках, читают, изображая гордую неприступность, и думал: «Как же тебе, братец, с ними заговорить? К таким подойти – и то непросто!»
Губы Дианы дрогнули в едва заметной улыбке:
– Нашли ответ?
– Увы…
Она наклонила голову к плечу и произнесла доверительным тоном:
– Сегодня проблема решается просто: на крайний случай можно козырнуть удостоверением.
– Что да, то да. А еще лучше – заявиться сюда с командой и всех повязать.
Диана расхохоталась. Они шли к воротам, выходящим на улицу Огюста Конта. Дальше сад суживался, посетителей здесь было гораздо меньше. Ланглуа спросил:
– Как дела у Люсьена?
– Ему и правда лучше. Пульс в руках и ногах хорошего наполнения.
– Невероятно!
Диана не позволила ему продолжить:
– Жизнь. Смерть. Вы мне это уже говорили.
Ланглуа усмехнулся. Вид у него при этом был ужасно хитрый и по-детски обаятельный. Сыщик посерьезнел:
– Я хотел сообщить вам новости. Мы установили личность таинственного доктора. Фон Кейн – его настоящее имя.
Диана спросила, постаравшись скрыть нетерпение:
– Так кем же он был?
– Доктор сказал вам правду: он был главным анестезиологом детской хирургии больницы «Шарите»[3]. Гигантское заведение, вроде той клиники, где лежит ваш сын. Кроме того, руководил кафедрой нейробиологии в Свободном университете Берлина. Фон Кейн проводил коллоквиумы по проблемам нейростимуляции и ее связи с акупунктурой. Сами видите – звезда первой величины.
Диана вспомнила, как седовласый великан стоял в полумраке палаты перед кроватью ее сына и вкручивал иголки в его тело.
– Где он научился технике иглоукалывания?
– Точно не знаю. Но в восьмидесятых доктор провел около десяти лет во Вьетнаме.
Лейтенант на ходу достал из кармана картонную папку и время от времени сверялся с записями:
– Фон Кейн был восточным немцем. Жил в Лейпциге. Потому-то его и пустили во Вьетнам – тогда это была совсем закрытая страна.
– Хотите сказать, он был коммунистом?
– Именно так. В то время восточному немцу было гораздо легче поселиться в Хошимине, чем отправиться за покупками в Западный Берлин.
Патрик Ланглуа перелистал еще несколько страничек:
– Единственная «сумеречная» для нас зона в его карьере – период между шестьдесят девятым и семьдесят вторым. Никто не знает, где он был в те годы. После разрушения Стены фон Кейн вернулся в Германию и поселился в Западном Берлине. Он очень быстро освоился, проявил себя, и интеллектуалы бывшей ФРГ приняли его в свой круг.