(Р.Барт). В рамках этого неприятия имманентно анализа текста традиционной К. отвергаются и феноменологический подход к произведению, ибо он 'эксплицирует произведение, вместо того, чтобы его объяснять ', и тематический подход, ибо его методология 'прослеживает внутренние метафоры произведения' (см. Метафора), и подход структурный, ибо в его рамках произведение рассматривается 'как система функций'. Иначе говоря, классической К. отвергается 'имманентный подход' к произведению, т.е. та 'работа внутри произведения', которая и составляет сущность К. в постмодернистском ее понимании. Подобный (имманентный) подход к произведению должен, согласно Р.Барту, быть фундирован той презумпцией, что к анализу отношений произведения 'с внешним миром' допустимо переходить лишь после того, как оно будет полностью проанализировано 'изнутри', т.е. с точки зрения имманентно присущих ему структуры и функций. Задаваясь вопросом о том, 'чем вызвано такое неприятие имманентности', Р.Барт находит ответ в том, что 'дело в упорной приверженности к идеологии детерминизма' в классических ее образцах, в том, что К. 'опирается на совершенно устаревшую философию детерминизма', в рамках которой 'произведение - 'продукт' некоторой 'причины', а внешние причины 'причиннее всех других' (см. Неодетерминизм, 'Смерть Бога'). (В этом аспекте феномен К. в очередной раз демонстрирует свою генетическую укорененность в основания классической культуры и, соответственно, метафизическую ориентацию, идущую вразрез с общекультурными постметафизическими установками современного мышления - см. Постметафизическое мышление.) Согласно Р.Барту, в 'наш век (последние сто лет)' адекватные поиски ответа на то, что есть литература, 'ведутся не извне, а внутри самой литературы, точнее, на самой ее грани, в той зоне, где она словно стремится к нулю, разрушаясь как объект-язык и сохраняясь лишь в качестве метаязыка, где сами поиски метаязыка становятся новым языком-объектом'. Таким образом, цель постмодернистски понятой К. носит 'чисто формальный характер': она 'не в том, чтобы 'раскрыть' в исследуемом произведении или писателе нечто 'скрытое', 'глубинное', 'тайное'… а только в том, чтобы приладить - как опытный столяр 'умелыми руками' пригонит друг к другу две сложные деревянные детали - язык, данный нам нашей эпохой (экзистенциализм, марксизм, психоанализ), к другому языку, то есть формальной системе логических ограничений, которую выработал автор в соответствии с собственной эпохой'. Согласно постмодернистской парадигме, если и возможно говорить о неком критерии адекватности (успешности, или, по Р.Барту, 'доказательности') К., то таковым может являться не способность 'раскрыть вопрошаемое произведение', но, напротив, способность 'как можно полнее покрыть его своим собственным языком'. (В этом отношении К. решительно дистанцирована от чтения, ибо 'читать - значит желать произведение, жаждать превратиться в него; это значит отказаться от всякой попытки продублировать произведение на любом другом языке, помимо языка самого произведения', в то время как 'перейти от чтения к критике - значит переменить самый объект вожделения, значит возжелать не произведение, а свой собственный язык'.) Важнейшим моментом К. выступает, таким образом, то, что в ее процессуальности 'может завязаться диалог двух исторических эпох и двух субъективностей - автора и критика' (Р.Барт). Более того, именно формальный характер такой К. позволяет ей охватить те аспекты языковой сферы, которые оставались за пределами самой неформальной традиционной К.: признав себя 'не более чем языком (точнее, метаязыком)', К., понятая в постмодернистском ключе, реально 'может совместить в себе… субъективность и объективность, историчность и экзистенциальность, тоталитаризм и либерализм', ибо конституируемый К. язык (метаязык) 'является продуктом исторического вызревания знаний, идей, духовных устремлений, он есть необходимость, с другой же стороны, критик сам выбрал себе этот необходимый язык согласно своему экзистенциальному строю, выбрал как осуществление некоторой своей неотъемлемой интеллектуальной функции, когда он полностью использует всю свою глубину, весь свой опыт выборов, удовольствий, отталкиваний и пристрастий' (Р.Барт). В этом отношении 'критик в свою очередь становится писателем', но ведь 'писатель - это человек, которому язык является как проблема и который ощущает глубину языка, а вовсе не его инструментальность и красоту'. В силу этого 'на свет появились критические работы, требующие тех же самых способов прочтения, что и собственно литературные произведения, несмотря на то, что их авторы являются критиками, а отнюдь не писателями'. Именно в этом контексте, по оценке Р.Барта, можно говорить о формировании 'новой критики', сущность которой усматривается постмодернизмом 'в самом одиночестве критического акта, который, - отметая алиби, предоставляемые наукой или социальными институтами, - утверждает себя именно как акт письма во всей его полноте' (см. Письмо, Скриптор, Фонологизм). Для постмодернистской философии существенно важно, что если 'произведение в силу самой своей структуры обладает множественным смыслом', то это значит, что возможно 'существование двух различных видов дискурса' по отношению к нему, т.е. двух различных видов К.: К. как 'наука о литературе' или 'комментарий', который избирает в качестве своего предмета 'лишь… какой-нибудь один из этих смыслов', и 'литературная критика' или 'новая критика', которая ставит своей задачей 'нацелиться разом на все смыслы, которые оно /произведение - M . M . I объемлет, на тот полый смысл /см. Пустой знак - M . M . /, который всем им служит опорой', которая фактически 'открыто, на свой страх и риск, возлагает на себя задачу наделить произведение тем или иным смыслом' (Р.Барт). Таким образом, согласно постмодернистскому видению ситуации, 'критика не есть наука', ибо 'наука изучает смыслы, критика их производит'. К. занимает, по оценке Р.Барта, промежуточное положение между 'наукой о литературе' и чтением (см. Чтение): 'ту речь в чистом виде, каковой является акт чтения, она снабжает языком, а тот мифический язык, на котором написано произведение и который изучается наукой, она снабжает особым (наряду с прочими) типом речи'. В этом отношении К. выступает своего рода связующим звеном между различными стратегиями отношения к тексту, которые как в теоретической перспективе, так и в наличной тенденции должны быть объединены (сняты) в процессуальности письма как способа бытия языка в качестве самодостаточной реальности (см. Письмо). Следовательно, 'моральной целью' К. должна стать 'не расшифровка смысла исследуемого произведения, а воссоздание правил и условий выработки этого смысла', для чего К., прежде всего, должна признать произведение 'семантической системой, призванной вносить в мир 'осмысленность (du sens), a не какой-то определенный смысл (un sens)'. В этом отношении фактически 'перед лицом книги критик находится в той же речевой ситуации, что и писатель - перед лицом мира', а 'отношение критики к произведению есть отношение смысла к форме' (Р.Барт). И если для традиционной К. произведение всегда выступает в качестве заданного поля интерпретативных усилий, должных завершиться финальным (правильным) его пониманием (см. Комфортабельное чтение, Текст-удовольствие), то предметом постмодернистской К. выступает не произведение, но конструкция. Взаимодействие с последней есть перманентное нон-финальное означивание (см. Конструкция, Текст-наслаждение), релятивные правила которого конституируются одновременно как со смыслопорождением, так и со становлением самого субъекта этой процедуры, отличного от традиционно понятого социально и психологически артикулированного субъекта, бытие которого признается как независимое от данной процедуры и предшествующее ей (см. 'Смерть субъекта', Анти-психологизм, Скриптор). В рамках подобного подхода 'новая критика' перестает быть К. в привычном (традиционно-классическом) смысле этого слова (в этом контексте Р.Барт говорит о 'кризисе комментария' как такового), тесно смыкаясь с 'исполнением' произведения, понятым в качестве означивания (см. Означивание), в то время как традиционная К. 'исполняла' произведение, 'как палач исполняет приговор' (Р.Барт). В этих условиях К. обретает новый, не характерный для классической формы ее существования, культурный статус: в современном ее качестве 'критика располагает собственной публикой', поскольку 'общество стало потреблять критические комментарии совершенно так же, как оно потребляет кинематографическую, романическую или песенную продукцию' (Р.Барт). Как видим, эта открываемая 'новой критикой' возможность смысла оплачивается утратой его определенности, и в этом отношении постмодернистская трактовка феномена К. завершает заложенную классикой и развитую модернизмом интенцию на размывание однозначности оснований подвергаемого К. феномена: в контексте современной культуры К. обретает сугубо и только языковую природу, конституируясь в качестве плюрально вариативного метаязыка, а 'все, к чему только прикасается язык, - философия, гуманитарные науки, литература - в определенном смысле
Вы читаете Постмодернизм
