философской эволюции Н. можно выделить следующие основные этапы:
1. Романтизм молодого Н., когда он целиком находится под влиянием идей Шопенгауэра и Г.Вагнера;
2. Этап так называемого позитивизма, связанный с разочарованием в Вагнере и резким разрывом с идеалом художника: Н. обращается к 'положительным' наукам - естествознанию, математике, химии, истории, экономике;
3. Период зрелого Н., или собственно ницшеанский, проникнутый пафосной идеей 'воли к власти'. В свою очередь, творчество зрелого Н. с точки зрения топики и порядка рассматриваемых им проблем может быть представлено следующим образом:
а) создание утверждающей части учения путем разработки культурно-этического идеала в виде идеи о 'сверхчеловеке' и о 'вечном возвращении';
б) негативная часть учения, выразившаяся в идее 'переоценки всех ценностей'.
Главной работой раннего Н. является его первая книга под названием 'Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм' (1872), продемонстрировавшая высшего класса филологический профессионализм, эрудицию и мастерство работы с классическими источниками. Однако филологические достижения автора целесообразно рассматривать только как идеальное средство, с помощью которого он идет от истолкования классических текстов к герменевтике современной ему эпохи. Внешней канвой работы становится противоположность аполлонического (как оптимистически радостного, логически членящего, прекрасного) и дионисического (как трагически-оргиастического, жизнеопьяняющего) начал, через развитие которой прослеживается вся история человечества, в том числе и современной для Н. Германии. Есть в книге, однако, и второй ракурс: то, что сам Н. назвал 'проблемой рогатой' - это проблема науки, разума (который уже здесь, в этой ранней работе, рассматривается как опасная, подрывающая и подменяющая жизнь сила). Только искусство, которое на ранних этапах человеческой цивилизации играло, по Н., первостепенную по сравнению с наукой роль в жизни общества, является полнокровным воплощением и проявлением подлинной жизни, стихийным, ничем не детерминируемым, кроме воли и инстинктов художника, процессом жизнеизлияния. Отсюда сакраментальная фраза Н., ставшая своеобразным девизом его раннего эстетизма, - '…только как эстетический феномен бытие и мир оправданы в вечности'. Что же касается современной культуры с ее ориентацией на науку (истоки которой он прослеживает, начиная с Сократа), она оказалась глубоко враждебной жизни, так как опиралась на искусственный, все схематизирующий разум, глубоко чуждый инстинктивной в ее основе жизни. Исходя из такого понимания генезиса культуры, Н. строит затем всю свою последующую культурологию. В этом смысле 'Рождение трагедии' можно было бы без преувеличения назвать своеобразным ключом к расшифровке всего его последующего творчества - этого 'покушения на два тысячелетия противоестественности и человеческого позора'. Завершает труд 'чудовищная надежда' философа на возрождение трагического века с его дионисическим искусством, ставшим своеобразным символом жизненности. Здесь же Н. формулирует главную проблему всей его жизни и философии, которая найдет затем наиболее полное воплощение в работе 'Так говорил Заратустра…', - как, каким путем создать такую культуру, подчиняясь которой человек мог бы облагородить свой внутренний мир и воспитать себя самого. Но пока, на данном этапе его творчества эта проблема формулируется им в поэтически-символическом требовании 'возрождения трагедии', идеи трагического познания и трагического человека, воплощающих, по Н., переизбыток жизни. Непризнание работы, крах прежних идеалов, резкое обострение болезни и т.п. - все это заставит его мужественно отказаться от надежды 'облагородить когда-либо человечество'. Н. отказывается от роли мессии, отдавая все свои силы изучению наук о человеке ('Человеческое, слишком человеческое', 1874; 'Утренняя заря', 1881). Пройдет несколько лет, прежде чем Н. вновь решит 'возвратить людям ясность духа, простоту и величие' и сформулирует главную положительную задачу своей философии. Она виделась ему в утверждении верховной ценности культурного совершенствования человека, в результате которого должен появиться новый тип человека, превосходящий современных людей по своим морально- интеллектуальным качествам. В роли такого культурно-этического идеала Н. выдвигает эстетизированный им и заключенный в художественно законченную форму образ сверхчеловека. Можно говорить по крайней мере о двух противоречивых ракурсах, или о двух его измерениях: а) сверхчеловек - как возможный и достижимый в перспективах реального будущего идеал всего человечества; б) сверхчеловек - как лирическая фантазия, которую ее создатель творит, пренебрегая каким-либо точным изложением своей мысли, и которой он всего лишь как бы забавляется, возбуждая 'низшие слои человечества'. Однако и в первом случае Н. иногда употребляет это понятие не совсем в избранном им самим же ракурсе, используя его для характеристики отдельных личностей 'высшего типа', уже существовавших в истории, хотя 'лишь как случайность', как исключение, 'непреднамеренно' и наиболее полно (хотя акцентированно далеко не в полном объеме) воплотивших в себе идеал сверхчеловека. Речь идет о так называемом 'историческом сверхчеловеке' - Александр Великий, Цезарь, Август, Цезарь Борджиа, Наполеон. Хотя, как правило, свой идеал Н. апплицирует не на отдельную человеческую единицу, а на человеческий вид в целом, облекая его в биологическую оболочку и представляя как зоологический тип, на порядок более высокий, чем Homo sapiens. Такой человек будущего должен быть достигнут, согласно Н., путем усовершенствования, строгого отбора и сознательного воспитания новой породы людей. По мере развития этой идеи, точка зрения философа несколько видоизменяется; Н. четко осознает тот факт, что каждый существующий вид имеет свои, строго определенные границы, которые он просто не в силах переступить. Он пишет: 'Моя проблема не в том, как завершает собою человечество последовательный ряд сменяющихся существ (человек - это конец)'. Однако при этом он все же удерживает так полюбившийся ему термин 'сверхчеловека', переводя проблему в плоскость поисков наиболее желательного, ценного и достойного жизни человеческого типа. Как и любой идеал, сверхчеловек Н. возникает в качестве антипода современному культурному человеку, 'от нечистого дыхания которого' философ просто задыхался. Созданный им образ отличает гармония и синтез двух начал - дионисического с его радостным утверждением инстинктивной жажды жизни, и аполлоновского, придающего этой бьющей через край жизни одухотворяющую стройность и цельность идеала. Вся эта громадная сила должна, по Н., быть направлена в творческое неустанное стремление к новому. Его сверхчеловек - это прежде всего творец, обладающий сильной, стремительной, 'длинной волей', творец самого себя как автономной и свободной личности. К числу направленных вовне составляющих его идеала Н. относит умение жертвовать собой; 'дарящую добродетель'; великодушие и безграничную жажду деятельной любви; честность, неустрашимость; твердость; героизм и т.п. - все, что, по его мысли, позволит сверхчеловеку придать свой, истинно человеческий смысл всему на этой земле. Ряд внешних обстоятельств, и прежде всего резкое неприятие первой книги 'Так говорил Заратустра…' (1883), в которой Н. сформулировал все качества своего идеала, убедили мыслителя в полной тщетности его предприятия по осчастливливанию людей. Отсюда совсем иная тональность второй книги 'Заратустры' и всех следующих за ней работ, в которых Н. самым серьезным образом переосмысливает свою идею ('Ессе Номо', 1888; 'Антихрист', 1895 и др.). Так постепенно в романтическом идеале человека будущего на первый план выдвигается культ сильной личности, с крайней жестокостью преодолевающей все моральные нормы современного общества. Более того, подключение идеи о 'вечном возвращении', которую Н. вводит в уста своему идеалу и которая должна 'унизить всех слабых и укрепить сильных', ибо только последние, любящие жизнь и видящие ее ценность, способны вынести ее 'вечную повторяемость', вносит определенный диссонанс в первоначальный образ сверхчеловека. Эта горькая истина вечной повторяемости всего и вся, которая, по Н., придает высший смысл жизни как таковой, налагает огромную, почти непосильную ответственность на человека и почти лишает его веры в будущее сверхчеловечество. Поэтическая мощь его языка передаст это отчаяние следующими словами: 'Это возбуждает ужасную жажду и, в конце концов, нечего пить'. Вслед за выполнением утверждающей части его задачи наступает очередь негативной ее компоненты, которая оказывается самым непосредственным образом связана с предыдущей. На пути творения новых ценностей ('Новое хочет творить благородный - новую добродетель') Н. столкнулся с могучим противником в лице всей морали современной ему философии, поэтому он решает 'радикальным сомнением в ценностях ниспровергнуть все оценки, чтобы очистить дорогу'. Так начинается великая война Н. за освобождение людей от власти духов и социальных авторитетов, вошедшая в историю культуры под броским лозунгом 'переоценки бывших до сего времени ценностей'. Именно эта борьба и сделала Н. одним из наиболее ярких певцов 'европейского нигилизма', который стал не просто делом всей его жизни, но и
