возможность самой мысли о какой бы то ни было идентичности. Усилие Батая в сфере поиска адекватного (или, по крайней мере, недеформирующего языка) для передачи 'суверенного опыта' было оценено Кожевым как 'злой Дух постоянного искушения дискурсивного отказа от дискурса, т.е. от дискурса, который по необходимости замыкается в себе, чтобы удержать себя в истине'. По формулировке Клоссовски, 'там, где язык уступает безмолвию, - там же понятие уступает симулякру'. В ситуации, когда человек говорит и выражает себя в С., необходимым условием коммуникации выступает реконструкция адресатом квази- семантических коннотаций адресанта. Таким образом, 'симулякр не совсем псевдопонятие: последнее еще могло бы стать точкой опоры, поскольку может быть изобличено как ложное. Симулякр образует знак мгновенного состояния и не может ни установить обмена между умами, ни позволить перехода одной мысли в другую' (Клоссовски). По выражению Клоссовски, 'в симулякрах понятий… выраженная мысль неизменно подразумевает особую восприимчивость собеседника'. Таким образом, коммуникация, осуществляющаяся посредством С., основана не на совмещении семантически постоянных понятийных полей участников коммуникации, но на когеренции коннотативных конфигураций восприятия С., т.е. на кооперации неустойчивых и сиюминутных семантических ассоциаций коммуникативных партнеров. Если на основе понятийного общения возможно устойчивое взаимопонимание, то 'симулякр есть… сообщничество, мотивы которого не только не поддаются определению, но и не пытаются самоопределяться' (Клоссовски). По оценке Клоссовски, на тот или иной момент 'сообщничество достигается С.', но, возникая как контакт по поводу принципиально суверенных моментов, 'сообщничество' питается самой их суверенностью, т.е. принципиальной невозможностью выступить основанием 'сообщничества', в силу чего последнее не претендует на устойчивость и постоянство, выступая сиюминутно преходящим: 'метя в сообщничество, симулякр пробуждает в том, кто испытывает его, особое движение, которое того и гляди исчезнет'. В данном контексте сам С. играет роль семантического фокуса, вокруг которого осуществляется интеграция ассоциативных рядов. (В данном контексте аналогичной является оценка Делезом предложенного Г.Берге комментария на 'Картезианские размышления' Гуссерля, где Берге интерпретирует феномен 'точки зрения' в качестве своего рода 'центра индивидуации'.) 'Выговаривая С.', человек фактически освобождает и свои ассоциативные поля, и возможные коннотативные значения произнесенного, 'избавляясь от себя как субъекта, обращающегося к другим субъектам, с тем, чтобы оставить в цене лишь содержание опыта' (Клоссовски), открытое для любых конфигураций. Этот схватываемый С. опыт может быть интерпретирован Другим (находящимся со мной в отношениях 'сообщничества') не посредством моего (экспрессивного и суггестивного) или его (герменевтического) усилия, но лишь посредством самодвижения ассоциативных полей и коннотативных смыслов. По определению Клоссовски, 'именно уловкой симулякра сознание без клеврета (т.е. вакация 'я') прокрадывается в сознание другого'. Избавленный от всех понятий как содержащих интенцию на идентификацию своего значения с действительностью, язык упраздняет 'себя вместе с идентичностями', в то время как субъект, 'изрекая' пережитой опыт, 'в тот самый миг, когда он выговаривает его, избавляется от себя как субъекта, обращающегося к другим субъектам' (Клоссовски). Смыслопорождение предстает в этом контексте как самоорганизация освобожденного от субъекта (см. 'Смерть субъекта') и выраженного в С. опыта, причем место устойчивого (референциально гарантированного) смысла в данном случае занимает множество коннотативных смыслов, оформляющихся на основе кооперации сиюминутных ассоциаций. Таким образом, С. как форма фиксации нефиксируемых состояний открывает 'горизонт события', по одну сторону которого - мертвящая и жесткая определенность якобы объективного и имманентного событию смысла, а по другую - 'ослепленность, являющаяся результатом… имплозии смысла'. (См. также Симуляция.)
'СИМУЛЯКРЫ И СИМУЛЯЦИЯ'
'СИМУЛЯКРЫ И СИМУЛЯЦИЯ' - сочинение Бодрийяра ('Simulacres et simulation'. Paris, 1981), представляющее собой, с одной стороны, попытку обобщения его предыдущих теоретических разработок, а с другой - размышления автора по поводу современных культурных и экономических феноменов. Книга состоит из восемнадцати глав, каждая из которых вполне могла бы считаться отдельной работой. Это ставит читателя, стремящегося найти в 'С.и С.' единую логику и изложение стройной теории симулякров, в несколько затруднительное положение. В первой главе, 'Прецессия симулякров', Бодрийяр определяет симуляцию как 'порождение, при помощи моделей, реального без истока и реальности: гиперреального'. Симуляция настолько широкомасштабна, что она заставляет совпасть все реальное с моделями симуляции. При этом исчезает самое существенное - различие между симуляцией и реальным. И, тем самым, не остается места для метафизики. Нет больше ни сущности и явления, ни реального и его концепта. 'Реальное производится, начиная с миниатюрнейших клеточек, матриц и запоминающих устройств, с моделей управления - и может быть воспроизведено несметное количество раз. Оно не обязано более быть рациональным, поскольку оно больше не соизмеряется с некоей, идеальной или негативной, инстанцией. Оно только операционально. Фактически, это уже больше и не реальное, поскольку его больше не обволакивает никакое воображаемое. Это гиперреальное, синтетический продукт, излучаемый комбинаторными моделями в безвоздушное гиперпространство'. Эра симуляции начинается с устранения всякой соотнесенности, с ликвидации всех референтов и их искусственного воскрешения в системах знаков - более податливом, нежели смысл, материале. Здесь уже не может быть и речи ни о пародии, ни об удвоении, ни об имитации, но лишь о 'замене реального знаками реального, т.е. об устрашающей манипуляции над всем реальным процессом его операциональным двойником, метастатирующей антропометрической машиной, программируемой и безукоризненной, которая предоставляет все знаки реального и в коротком замыкании - все его перипетии'. Симулякр не следует путать с ирреальным - он никогда не может быть заменен реальным, но лишь замениться внутри самого себя. В этом, по Бодрийяру, заключается отличие симуляции от представления. Если представление исходит из соразмерности, пусть и утопической, знака и реального, то симуляция, напротив, исходит из
1) оно отражает глубинную реальность;
2) оно маскирует и денатурализует глубинную реальность;
3) оно маскирует
4) оно вообще не соотносится с какой бы то ни было реальностью: оно есть чистый симулякр.
Бодрийяр указывает, что решающим поворотом является переход от знаков, которые диссимулируют наличие чего-то к знакам, диссимулирующим отсутствие чего бы то ни было. Если первые отсылают к теологии истины и тайны, то вторые знаменуют собой собственно наступление эры симуляции и симулякров: здесь уже нет ни Бога, чтобы узнавать своих, ни Страшного Суда, чтобы отделить истинное от ложного, поскольку 'все уже умерло и воскрешено заранее'. Что же в результате? 'Непомерное раздувание мифов об истоках и знаков реальности. Непомерное раздувание вторичных истины, объективности и аутентичности. Эскалация истинного, пережитого, воскрешение образного там, где исчезли предмет и субстанция. Бешеное производство реального и референтного, параллельное и превосходящее по отношению к безумию материального производства: такова симуляция в касающейся нас фазе - стратегия реального, неореального и гиперреального, повсеместно дублируемая стратегией разубеждения'. Тотальная критика капитализма у Бодрийяра сопровождается критикой всего того, что на этот момент уже перестало быть революционным в обществе и постепенно приобретает респектабельность (а значит, в каком-то смысле, окаменелость). Это относится в первую очередь, к структуралистским теориям и, в частности, к этнологии Леви-Стросса и к проблематике безумия у Фуко. Наивно, полагает Бодрийяр, отправляться искать этнологию у дикарей или в странах третьего мира - 'она
