Век Филарета

митрополиту.— Я к экзаменатору пришел!

       — Встань! — приказал Филарет.— Я твой экзаменатор. Не бой­ся ничего. Я рад, что смог от тебя узнать правду о своей канце­лярии. Дело твое мы покончим быстро.

       Он позвонил в колокольчик и приказал Никандру позвать ранее вызванных писарей и здешнего диакона. Едва те пересту­пили порог, владыка подчеркнуто смиренно обратился

к ним:

       — Каюсь перед всеми вами, братие, что вчера взял от этого диакона десять рублей. По словам Священного Писания, «аще дадите, воздастся вам четверицею», я вместо десяти даю ему сорок рублей,— и он протянул обомлевшему от изумления диакону не­сколько ассигнаций. — Ты взял двадцать пять рублей — дай ему сейчас сто, то же и ты сделай, а ты, духовное лицо, вместо се­мидесяти пяти дай ему триста.

       Диакон прижал ворох ассигнаций к груди, губы его тряслись, и видно было, что бедный готов разрыдаться. С непередаваемым словами чувством он смотрел на митрополита, но тот поспешил прервать молчание:

       — Ступай, отец, домой. Оставайся на своем месте. Буде нужда какая — относись прямо ко мне... А с вами, — обратился митро­полит к взяточникам, — вечером разберусь.

       Один, всегда один, отделенный от массы людской саном и авторитетом, властью и познаниями… Рядом мать (он перевез ее из Коломны и поселил неподалеку от Троицкого подворья), не забывают брат и сестра, другие родственники, все так — а хотелось прилепиться сердцем к тому очагу, который не то чтобы грел, нет, который нуждался бы в его участии... Но монашеский удел выше семейного и благодатнее уже потому, что не нескольким человекам служит монах, но — многим. Так Филарет жар своего сердца и душевное тепло отдавал своим духовным чадам, не жалея ни сил, ни времени.

       Не все шли к нему. Иные робели, иные опасались строгости, а других он и сам не допускал, руководимый внутренним даром предвидения. Как-то через московских барынь, близких к его кружку, владыке стало известно о Николае Сушкове, сосланном по высочайшему повелению на Кавказ за участие в дуэли. После заключения в Тираспольской крепости император велел послать его в Москву для понесения заслуженной епитимий. Между тем молодой человек мучился метаниями от полного неверия до желания веры, а утвердиться ни в чем не мог.

       Думая о всех и помогая всем, как легко не подать руку одному, пренебречь одной душой, потерявшейся в сем шатком веке. Филарет передал через Аграфену Ивановну Жадовскую, с малолетства знавшую преступника, чтобы Сушков зашел к нему как-нибудь вечером на чаек.

       — Мне жаль вас. С вами случилось великое несчастье,— начал разговор митрополит.

       — Да-с. Но предвидеть его было невозможно.

       — Обиду, нанесенную вам,— да, однако же последствия ссоры зависели от вас.

       — Как! Да возможно ли оставить обиду без наказания, остаться навсегда обесчещенным и прослыть за труса? Помилуйте, владыко, я не монах.

       — А я не рыцарь. Ваших рыцарских узаконений не признаю. Понятии о чести и бесчестии — не христианские. Церковь учит прошить обиды, молиться за врагов, воздавать добром за зло.

       — Все это, владыко, нравственно говоря, прекрасно.— Сушков сдерживался в словах, но чувствовал себя на удивление просто с митрополитом, таким величественным при службе в храме.— В свете это неисполнимо. Свет требует, чтобы всякое посягание на нашу честь, всякая дерзость была обмыта от бесчестия в крови.

       — Какое ужасное, какое бесчеловечное требование! Дикое не только для христианства, но и для язычества... Скажу, не обинуясь, что поединщик в глазах церкви не только убийца, но и самоубийца.

       — Помилуйте!

       —  Позвольте. Он убийца, если вышел на ближнего с пистолетом и руке. Он и самоубийца, если добровольно стал против направленной на него пули.

       И Сушков впервые увидел с иной точки зрения свой молодеческий поступок, и впервые мелькнуло раскаяние — не в грехе убийства, он не хотел убивать, а в той нетерпимости, с которою он отнесся к злым насмешкам несчастного уланского поручика.

Он поднял глаза и встретил участливый взгляд митрополита.

       — Лучше перенести мирской лукавый суд и ложный стыд перед неразумными людьми, ослепленными ложными мыслями, нежели суд своей совести и стыд перед Христом. Он, Господь Всемогущий, преподал нам, бедным и слабым, пример смирения и самоотвержения.

       — Оно бы лучше... Но я готов покориться обстоятельствам, а не кому-то... Смело сознаюсь, в душе я фаталист. Удары судьбы я готов выдержать стоически. Два месяца в крепости принудили меня к этому.

       — Стало быть, вы магометанин?

       — Почему же? Ведь и христиане верят предопределению. Ведь это одно и то же.