— Батюшка еще не возвращался в монастырь.
— Где же он?
— В своей пустыни.
— А когда вернется?
— Да кто ж знает...
Между тем быстро темнело. Отец Антоний топтался у входа в братский корпус, решая, оставаться ли в Сарове (ибо в пустыни батюшку нельзя было беспокоить) или возвращаться к себе, отложив беседу с батюшкою на потом. «Буду дожидаться!» — решил Медведев и в это мгновение услышал чей-то голос:
— Вот отец Серафим идет!
Старец медленно шел в обыкновенном своем балахоне, согнувшись, с мешком за плечами, тяжело опираясь на топор. Теплая волна радости, как и всегда при виде преподобного, окутала отца Антония. Он тотчас подошел и поклонился.
— Что ты? — с обычной ласковостью, но и устало спросил старец.
— К вам, батюшка, со скорбной душою!
Быстро глянул старец в глаза настоятелю.
— Пойдем, радость моя, в келью.
Там было холодно, но батюшка не позволил отцу Антонию растопить печь. Он зажег свечи перед иконами, присел на обрубок дерева, заменявший ему стул, и поднял удивительные свои глаза на Антония. Согбенный старичок в старом, потертом балахончике будто исчез. Высокогорский настоятель видел его и даже мог дотронуться до худой руки, но иное выступало, трудно определимое человеческими словами,— воплощение света, мира и радости.
От десятков свечей в келье быстро потеплело. Обстановка ее была знакома отцу Антонию, и ее аскетическая простота всякий раз вызывала в нем мысль о неисчерпаемом духовном богатстве старца.
Отец Антоний стоял на коленях перед преподобным Серафимом. Глаза их находились вровень, но трудно было начать говорить. Давно уж не знал слез строгий отец настоятель, но тут они вдруг полились из его глаз неудержимо, как в детстве от несправедливого наказания, как и юности после разлуки с княжною...
— Что ты? Что ты, радость моя?..— ласково спросил старец.
— Батюшка, умоляю вас, скажите мне откровенно, свершится ли со мною то, что внушают мне скорбные помыслы? Мысли о кончине не оставляют меня! Не приближается
ли в самом деле смерть моя?
Старец слушал его без всякого волнения и взял в свои руки его правую ладонь. Отец Антоний смог преодолеть вырвавшуюся невольно волну страха, далее говорил уже спокойнее:
— Сижу ли я и келье, выйду ли в монастырь, мне все представляется что последний раз вижу обитель. Из сего заключаю, что скоро умру. И потому уже указал место своей могилы...— Тут голос его дрогнул, но отец Антоний преодолел слабость и твердо продолжил: — Желаю знать о смерти единственно для изменения жизни моей, чтобы, отказавшись от должности, посвятить оставшиеся дни свои безмолвному вниманию. Конца жизни сей не страшусь, только...
Все так же держа руку настоятеля, старец с любовью смотрел на него, ожидая продолжения, а когда голос Антония пресекся, заговорил сам:
— Не так ты думаешь, радость моя, не так! Со своею обителью ты расстанешься, верно. Промысел Божий вверяет тебе обширную лавру.
— Батюшка! Это не успокоит меня, не усмирит моих помыслов,— жарко взмолился настоятель, понявший слова преподобного иносказательно, как о обители небесной. — Скажите мне прямо: близка ли кончина моя? Мирно и благодарно приму ваше слово!
С улыбкою ангельской, глядя глаза в глаза, преподобный Серафим повторил:
— Неверны твои мысли. Я говорю тебе, что Промысел Божий вверяет тебе лавру обширную.
— Где же Высокогорской пустыни быть лаврою? — поразился отец Антоний, наконец осознавший слова старца.— Дай Бог, чтобы не сошла ниже.
Преподобный осенил себя и настоятеля крестным знамением и ласково попросил:
— Ты уж милостиво принимай в лавре-то братию саровскую...
— Батюшка, — в изумлении повысил голос отец Антоний,— кто захочет приходить из Сарова в Высокогорскую пустынь? Впрочем, я и так всегда принимаю и готов делать все, что вам угодно.
— Не оставь сирот моих...— Старец говорил столь же ласково, но взгляд его будто ушел в глубь себя, прозревая нечто еще неведомое людям.— Не оставь их, когда дойдет до тебя время.
Поняв, что услышал все, что должен был услышать, отец Антоний
