— Мещерские и Корсаковы через неделю отправляются туда же.
— Похоже, вся Москва в Париж переселится.
— Отчего ж и не поехать? Цены на овес и пшеницу казна установила хорошие, доходы есть. Посмотрим Европу и себя ей покажем.
— Знаете ли, господа, какое словцо я услыхал вчера в клубе? Только, увольте, автора не назову! Так вот, нынче все говорят об оттепели, а всем известно, что при оттепели первой на поверхность выходит грязь...
На лицах показались сдержанные улыбки. В этом кругу вслух перемен не одобряли, хотя с готовностью воспользовались большею свободою в путешествиях, разговорах и выпискою французких романов. Большинство пугали слухи о готовящемся втайне государем отнятии крепостных крестьян от их владельцев, но такая тема в губернаторском доме была явно неуместна. Здесь помалкивали даже те, кто с интересом читал ходившие по рукам проекты освобождения помещичьих крестьян от крепостной зависимости.
Муравьев подошел к другому кружку, в котором обсуждались последствия сдачи Севастополя. Приводились подробности, назывались фамилии. Громко говорилось о бездарности Меншикова и Горчакова, о хищениях в тылу. За разговором не заметили, как на пороге показалась фигура митрополита. Он направился было к хозяйке, но вдруг прислушался и повернул в сторону.
— Вы говорите — сдали? Мы оставили Севастополь? — звонким от волнения голосом спросил Филарет.
Замерли гости, затаили дыхание и без того вышколенные лакеи, остановился граф Арсений Андреевич, намеревавшийся приглашать к столу,— такое отчаяние и боль прозвучали в словах митрополита. При общем внимании Закревский подтвердил, что армия отошла на Симферополь.
— Насколько мне известно,— внушительно добавил он,— император намеревается набрать новые полки и изгнать врага из пределов отечества. Храбрость и бодрость духа наших солдат велики по-прежнему.
Митрополит на это ничего не ответил. В праздничной голубой рясе, с лентами и знаками высших орденов, с бриллиантовым сиянием панагии на груди и креста на белом клобуке, этот маленький старик являл собою олицетворение силы и мощи государства более, нежели хозяин и другие гости в генеральских мундирах. Тем большее впечатление производила сила его печали. На мгновение даже те, кто сегодня в храме во время службы размышляли о домашних делах, карточном долге, видах на выгодную аренду и иных делах житейских, просветились горьким сознанием: отечество в беде,— по сравнению с чем меркли и умалялись любые хлопоты и огорчения.
Гости прошли в столовую в приятном переживании подлинно высокого чувства, что, впрочем, не помешало им отдать дань восхищения творениями графских поваров. Большой успех за столом имел рассказ о севастопольском денщике, донесшем под градом вражеской картечи миску щей своему офицеру и в конце пути сказавшем только: «Слава Богу, не пролил». Владыка, посаженный по правую руку хозяина, ел мало и вскоре уехал, извинившись слабостью.
Приехавший на Троицкое подворье следом за митрополитом Муравьев застал его лежащим в кабинете на диване.
— Не обеспокою вас, владыко? — спросил на пороге гость.
— Проходите, Андрей Николаевич,— пригласил хозяин. Муравьева он любил и уважал за верное служение Православной Церкви, хотя подчас и тяготился его лобовой прямолинейностью, ведущей к упрощению и регламентированию всего и вся. Но сегодня и Муравьев был искренне взволнован.— Устал нынче, однако ж вашим обществом не
тягощусь. Севастополь пал... Известие не совсем неожиданное, но тем не менее сильно поразило меня.
— Слышал я, ваше высокопреосвященство, что в Москве некая провидица сие давно предсказывала.
— Знаю, а что с того? Главнокомандующий князь Меншиков никак не хотел пустить в Севастополь херсонского владыку Иннокентия с чудотворною иконою, посчитав его «вольномыслящим». Не менее вероятно, что такое мнение имел преосвященный о князе... и с большим основанием. Князь умен, но равнодушен к вере и слишком любил шутить... Эх...
Митрополит позвонил в колокольчик и велел подать чаю.
— Беда идет на Россию,— тихо заговорил он,— Грядут перемены, и судьбы их сомнительны. Страшусь не новизны, в природе вес должно обновляться, пугает отвержение основ прежней жизни, пренебрежение верою и царскою властию. Люди настолько оторвались от жизни духовной, что уж и не почитают ее существующей. Смелеют клеветники и насмешники. Открыто церковь не отвергают, а зовут к ея «улучшению»...
Новый молодой келейник внес поднос с чашками, чайником и сухарницею. Поставил на столик, поклонился поясным поклоном и вышел.
— Налейте мне, Андрей Николаевич,— попросил митрополит.— Можно покрепче. И себе наливайте... Донеслось до меня, что-де я пастырь одной аристократии московской, а невежественному мужику мои беседы дики и ненужны.
— Да кто это говорит, владыко?! — вскинулся Муравьев.— Это мнение людей нецерковных!
— Пусть так. Но и во вздорном гласе услышь для себя поучение. Верно то, что не знающий Писания, не приученный к слушанию Божественного Слова может не все понять в моих проповедях, но да пекусь не только об увеличении стада Христова,
