но и о сохранении его. Что же до трудности моих слов, то есть пастыри, растолковывающие все по азам за отсутствием должных познаний у себя или у паствы,— годится ли мне уподобиться им? Кому же, как не архипастырю, печься об углублении богопознания?..
— Стоит ли придавать этим мнениям большое значение? — искренне удивился Муравьев.— Пусть их говорят.
-- А вы знаете, как разрушается земляная плотина? — Филарет поднял глаза на собеседника.— Вначале появляется маленькая щель, течет себе крохотная струйка воды, и никто-то не обращает на сие внимания. А вода час за часом, день за днем размывает землю и расширяет отверстие. После глядь — откуда дыра? А вся вода уж ушла, осталась лужа с карасем... Так-то, мой милый. Вы извините, за дела приниматься пора. Покойный Святославский уж несколько раз бы сунулся в дверь, а эти молодые робеют.
Спустя неделю после губернаторского обеда владыка принимал в Троицкой лавре императорскую чету. Александр Николаевич отправлялся к войскам в Крым, повинуясь голосу сердца и предсмертному желанию отца. Мария Александровна решила немного проводить мужа и заодно посетить полюбившуюся ей лавру. Взяли сыновей Сашу, Володю, Алешу. Старший Никса очень хотел поехать, но у него возникли какие-то боли в спине, и доктора посоветовали покой. Любимицу отца, маленькую Мари оставили дома из-за больного животика.
Стояли ласковые дни бабьего лета. В ярко-голубом небе висели прощальные летние тучки. Казалось, теплота и ясность воцарились в мире, однако смутное беспокойство не оставляло иных сердец. В воротах лавры августейших гостей встретили высокопреосвященный и отец наместник. Один — маленький, ссохшийся,— казалось, едва держался на ногах; другой — высокий, рослый, осанистый,— переполнен был энергией. Вместе же они олицетворяли величие и благолепие святой обители.
Дорожки были посыпаны желтым песком. Пышно цвели георгины, астры, золотые шары, ноготки, душистый табак. Императрица любила розы, и с удовольствием увидела их перед митрополичьим домом. После молебна владыка вручил государю в дорогу чудотворную икону Явления Божией Матери преподобному Сергию. Слово Филарета было кратко, но проникновенно. После обеда Мария Александровна устроила так, чтобы остаться с владыкой наедине.
Молодая императрица, одинокая, как обыкновенно бывают одиноки люди на вершине власти, почему-то особенно тянулась к московскому митрополиту, маленькому Филарету, как его называли ее фрейлины. Ее восхищали гениальные проповеди Филарета, в которых она часто находила ответы на свои вопросы и сомнения; ее умиляла подвижническая жизнь владыки, о которой много рассказывала мать-настоятельница Мария Тучкова. Она почему-то доверяла ему безоглядно.
— Святый отче,— перебарывая в себе волнение, воскликнула Мария Александровна,— помогите!.. Страхи и ужасные предчувствия мучают меня! Жизнь моя сложилась так сказочно счастливо, что надо бы лишь радоваться каждому дню... а я каждый день ожидаю беды.
Филарет с участием слушал царицу. Ее немецкое происхождение сказывалось лишь в небольшом акценте. Слезы на ее глазах удивили его.
— Я знаю, что отчаяние и уныние — большой грех, и отец Василий Бажанов так говорит, но что я могу с собой поделать? — Батистовым платком осушила слезы и продолжила: — И этот ужасный случай: падение колокола в день присяги... Погибло шесть человек, среди них жена старосты Успенского собора!
— Так и было,— кивнул Филарет.
— Я люблю Россию. Я сразу полюбила ее, хотя она так непохожа на Германию. Но... этот ледоход, эта оттепель,— с задержкой выговорила она трудные слова,— они пугают! Весной все так вдруг меняется... Я во сне видела, как все-все рушится в крошки, как льдины на реке. Я верю, что умру весной, и потому боюсь русской весны и... ненавижу ледоход, оттепель... Вы понимаете?
— Понимаю, государыня,— ответил митрополит.
По его серьезному тону, по сосредоточенности в удивительно глубоких и живых глазах она поверила ему.
— Не буду лукавить перед вами,— тихо заговорил Филарет.— Мы любим приятные слова, но жизнь дана нам не для приятностей и удовольствий. Я тоже размышлял над падением колокола. Полагаю, мог бы еще висеть на той самой гнилой балке, однако же Реут, отлитый по приказу Иоанна Грозного, рухнул — и в том дан для нас знак. Разумею его таким образом: начало царствования будет хорошим, а конец скорбным... Вы, государыня, боитесь печали, и сие так понятно в ваши цветущие годы. Но придется пострадать... Вы одиноки, но верю, у вас достанет силы перенести скорби, приносимые врагами и... близкими.
— Что-то с детьми? — затаила дыхание императрица.
— На все воля Божия! — ответил Филарет. То, что он сказал государыне, не было плодом длительных размышлений, то было особое знание, присутствие коего с волнением ощущал он в себе с недавних пор,— Молитесь. Господь милостив...
Императрица вышла из покоев митрополита в задумчивости, однако при виде мужа и сыновей улыбнулась пленительной улыбкой. Она не хотела никого печалить.
Глава 8
ДЕРЗКИЕ МАЛЬЧИШКИ
Как-то вечером Дмитрий Писарев, новоиспеченный студент Петербургского
университета, направился в гости. Выйдя из дома, где он снимал комнату, Дмитрий поколебался, не взять ли извозчика — путь от Васильевского острова до
