— Сеть вражия! Сгинь, ересь, мрак неверия!
Отцу Иннокентию после сказал, что книгу Бёма нашел «блевотиной скверного
заблуждения, прямо бесовским учением».
Архимандрит Иннокентий подогревал такое умонастроение Спасского, готовя из него борца за православие, но не видел, что к смирению и самопожертвованию обличителя примешаны ущемленное с младых лет самолюбие и нарождающееся честолюбие.
Ректора семинарии пугало обилие нахлынувших на Русь заморских проповедников, которые вошли в моду и принимались на высшем уровне. Протестанта Линдля и баварского неокатолика Госнера принимали госуларь и князь Голицын. Публика ломилась на их проповеди. Отец Иннокентий, которому подошла очередь проповедовать в лавре, решил вступиться за веру.
- Любодей действует не ради деторождения, но для насыщения нечистой своей похоти,— мягким, звучным голосом вещал он в воскресное утро с кафедры.—Так и проповедник Слова Божия когда проповедует не ради рождения духовных чад по закону, но чтобы, сказав слово, токмо движением рук, эхом голоса и произношения слыть за проповедника или почесать сердце свое щекотанием, слухом чести и отличия, то же он деет, что и любодей. Сей любодействует телесно, а той духовно... Видит Бог, коль во многих настоящих витиях-проповедниках бывает нечисть, нерадиво и суетно проповедуемое слово!.. Возможно ли брать в руки книги литературные, книги нового духа — сии яко гадины ядовиты, слышны гнусным кваканьем, яко жаб, духов злых!.,
Спасский слушал со вниманием.
Родившаяся от нищеты изворотливость помогла ему войти в доверие к митрополиту Амвросию, от которого при пострижении получил добрую рясу и бархатный подрясник, а позднее назначение на должность законоучителя в кадетском корпусе. Это не помешало ему равнодушно воспринять новость об увольнении владыки. Дома случился пожар, отец из бедняка стал прямо нищим, но Фотий уже бесстрастно принимал как потери, так и приобретения. Он чувствовал себя выше простых человеческих чувств.
В корпусе он был холодно принят начальством и другими преподавателями, вел жизнь очень замкнутую, однако прошел слух, что кроме власяницы новый законоучитель носит еще и вериги по голому телу. Сему верилось вполне, ибо все видели, как отец Фотий в холодную пору и даже зимою ходил в легкой одежде. Никто не знал, как мучили его по ночам видения бесов, от которых он в страхе прятался под одеялом. Днем жуткие видения отступали, и мечталась отцу Фотию видная будущность в столице, архиерейство и место в Синоде.
Между тем директор корпуса генерал Маркевич написал в Синод прошение о замене Фотия «яко неспособного к должности и малоумного». Для проверки приехал тогда еще архимандрит Филарет Дроздов. Он посетил уроки Спасского и нашел, что успехи его учеников «удовлетворительны». На самом деле Дроздов вступился за честь родной академии, да и новопостриженного монаха было жаль.
Сам же Спасский был спокоен от необъяснимой уверенности, что его защитят от вражеских козней (а именно так он воспринимал уже любое слово против него). Получив некоторый опыт в доме оставленных им Бочкаревых, отец Фотий обратился к проповедничеству, находя его сильно способствующим борьбе с «духом сего века». Скоро о его проповедях заговорили, и падкая на новенькое петербургская публика поспешила в корпусную церковь.
Отец Фотий не то чтобы любил храм, он жил подлинною жизнью только в храме. Вознося молитву перед престолом, он твердо верил, что Господь слышит ее, и неизъяснимая словами отрада укрепляла его. По выходе из алтаря тесная толпа молящихся, жар от свечей возле икон и в паникадилах, устремленные на него сотни глаз людей, внимающих его словам и покоряющихся его воле, порождали неведомое ему ранее упоительное наслаждение — не властью, но воздействием на умы и души людей.
Яркого проповедника стали приглашать в тайные собрания религиозных мистиков. Он не ходил, но от других выведывал, кто бывает и что говорят. Узнал, что его предместник
иеромонах Феофил стал «витиею» в ложе Лабзина, которая собиралась в доме купца Антонова на Лиговке. Лабзина отец Фотий особенно ненавидел, но за ним стояли князь Кочубей, князь Голицын и митрополит Амвросий. Нечестивец не раз приходил к нему во
сне во время богослужения, и отец Фотий рассказывал архимандриту Иннокентию, как выталкивал он Лабзина из алтаря, пихал в плечи, в зад, в шею, повторяя: «Не подобает тебе, нечестиве, краже, внити во врата святыя царския, мирскому сущу и скверному человеку!» Иннокентий благословил его на эту борьбу.
Спасский к тому времени знал, что за спиной его покровителя стоял князь и княгиня Мещерские, князь Шихматов, сенатор Штерн, архиепископы Михаил Десницкий и Серафим Глаголевский. Ставший епископом Филарет Дроздов держался в стороне от борьбы партий, но все равно был подозрителен по своей активности в деле перевода Нового Завета на русский язык. Дело ненужное и едва ли не кощунственное, полагал Фотий, хотя вслух такого не произносил. Отец же Иннокентий, не смущаясь дружбою с Дроздовым, затеянный перевод осуждал:
-- Новозаветный новый перевод на простое русское наречие — дело плохое. Принижая неизбежно содержание Святой Книги, принесет он более вреда, нежели пользы,— говорил он другу.
Дроздов в ответ молчал.
В мае 1818 года в Петербурге произошло событие, заметно воодушевившее борцов с мистицизмом. Законоучитель морского корпуса иеромонах Иов (духовник отца Фотия) вдруг изрезал ножом образа в коридоре корпусной церкви. Его схватили, связали, но священник сумел развязаться и едва не выбросился с
