месяц его рукоположили в иеродиакона, а 22 июля в иеромонаха.
Скоро арзамасские жители заговорили об отце Антонии, о его пламенных и умилительных проповедях, о его искусстве врачевания. Приток молящихся в пустынь заметно возрос.
Для иеромонаха Антония началась новая жизнь.
Глава б
ПЕТЕРБУРГСКИЙ ОБЛИЧИТЕЛЬ
К тому времени Петр Спасский без долгих душевных мук принял монашеский постриг с именем Фотия и успел получить ни берегах Невы немалую известность.
Духовным наставником его оставался архимандрит Иннокентий, хотя и Дроздов в бытность ректором не оставлял Спасского вниманием. Но первый воспринимался диковатым Петром как любимый учитель, а второй вызывал лишь настороженное любопытство и удивление. Сам еще не зная зачем, Петр собирал все известия о Дроздове, жадно выслушивал рассказы о нем, выведывал даже, кто и когда его посещает, что едят, о чем говорят.
От академии у Спасского осталось впечатление благоприятное, однако же в товарищах он видел там явное повреждение нравов: они ходили и театр, во вражее сборище, дабы от демонов театральных во плоти иметь пользование, посещали собрания в домах светских людей, после чего обсуждали увиденное .и услышанное, порождая рассказами соблазны и искушения. Делалось сие с несомненного ведома ректора, кстати, заставившего зачем-то студентов учить язык еретиков- англичан. Слава Богу, что Он увел его из сей обители нечестия!
Помимо лекций по церковным уставам в семинарии Спасский был рекомендован в качестве учителя орловскому помещику средней руки Бочкарёву, давая его дочкам уроки Закона Божия. По вторникам и субботам он отправлялся пешком ( на извозчика денег
никак не доставало) в конец Офицерской улицы, где на втором этаже неказистого дома близ Владимирской церкви его ожидали с волнением.
Своей ученостью и суровым видом Спасский произвел на учениц сильное впечатление. Он был угрюм и мрачен даже за чайным столом, когда его угощали после уроков. Сам
Бочкарев и его жена несколько побаивались строгого учителя и оттого более уважали его. Иногда они присутствовали на уроках и не могли не восхищаться Спасским, который на память цитировал Ветхий и Новый Завет на европейском и греческом языках, поначалу неясно, но затем все более одушевляясь, горячо обличал неверие — главный порок века сего.
Спасский как бы нисходил до них со своими объяснениями, и тем большее доверие они чувствовали к нему. С этим учителем невозможно было поболтать о картишках, модных журналах, интригах австрийского двора, амурных делах соседа по имению, о сплетнях, донесшихся из высшего света. В глубине души Бочкаревы действительно тянулись к познанию сокровенных тайн жизни, и Спасский открывал им за привычными церковными обрядами и словесными формулами огромный духовный мир. Правда, почему-то страшно и неуютно было в этом мире.
—...Бегите от чтения романтических и иных вольнодумных сочинений! — вещал учитель за чайным столом.— Сие суть собрание ядовитое сущих мерзостей, заползающих в уши и глаза наши. Что можно прибавить к Священному Писанию? Ничего! Святые отцы оставили нам свое толкование неясных мест, и жизни человеческой недостанет для постижения сих глубин. Разврат и неверие гнездятся во всех темных углах души нашей, дома нашего, самого города... А Страшный Суд близок! И тогда выползут из нас все наши мерзости и обовьют нас страшными объятиями своими!
Младшая девочка заплакала.
— Плачь! Плачь, дитя, о нас, погибающих! — грустно сказал Спасский.
Ощутимой в его словах твердой вере трудно было не поддаться. Бочкарева предложила все же отказать ему, ибо дочки стали плохо спать от ночных кошмаров, но Бочкарев, напротив, увеличил ему жалованье. К немалому удивлению помещика, учитель от прибавки отказался.
Спасский не был корыстолюбив. Он искренне видел свое призвание в служении Богу, но колебался в формах воплощения. То думал об уходе в неизвестную обитель и молитвенном служении там до последнего вздоха, то возгорался ревностию к борьбе с врагами православия. Последнее в нем поддерживал архимандрит Иннокентий, и мечты о далекой обители сами собою ушли.
— Какие ты книги читаешь? — как-то спросил его Иннокентий.
— Никаких, кроме Библии,— твердо ответил Спасский.— Терпеть не могу книг мирских.
Отчасти он лукавил, ибо книгами действительно пренебрегал, но со вниманием выслушивал рассказы о сочинениях, связанных с верою. Дошел до него слух о какой-то книге о судьбе будущей Церкви. Книгу якобы достать было решительно невозможно, а читали ее даже в Зимнем дворце. Спасский достал-таки сие толкование Штиллинга на Апокалипсис, прочитал за одну ночь и пришел в ужас как от содержания, так и от того, что осквернился нечестивым знанием. Книгу он поскорее отдал, чтобы никто не увидел ее в его руках.
Искушения не отпускали. В Великий пост он едва ходил от голода. И не хотел, а взял от смотрителя семинарии книгу Якова Бёма «Путь ко Христу». Читал, читал — вдруг тяжесть в голове и мрак в уме, ужас объял его, и холодная дрожь сотрясла тело. показалось, будто кто сдирает с него кожу. Вскочил, бросил книгу на пол и плюнул на нее трижды.
