– Я не хочу ехать одна. Мне надо быть рядом с тобой! Она испытывала физическую потребность быть около него. Несколько раз на дню она выискивала поводы подняться в рубку и постоять возле него, будто ненароком касаясь его руки. А когда он приходил на ее койку, она становилась скованной и не могла отозваться на его чувство в полной мере. Ей и в голову не приходило, что больше всего ей необходимо сейчас отдохнуть от него.
Миссис Слоуп больше не приходила. Дели тоже не наведывалась на ферму, хотя ей были обещаны выкройки детского белья. Как знать, возможно миссис Слоуп уже пожалела о том порыве, который заставил ее откровенничать с посторонним человеком.
Дели было так тревожно и одиноко, что она взяла за правило сидеть по вечерам на палубе вместе с мужчинами, особенно когда приходили гости с соседних судов.
Однажды вечером она села, прислонясь спиной к кожуху правого колеса, и обнаружила, что ее соседом является Чарли Макбин.
Мужчины спорили меж собой, какой котел лучше. Брентон был целиком за установку двигателя с двойным котлом, считая, что это увеличит скорость вдвое. Чарли в споре не участвовал, хотя, казалось бы, это прямо касалось его, как механика.
Он очень нервничал, ерзал по палубе, шмыгал носом, прочищал горло, делал резкие движения, отмахиваясь от москитов. Дели знала, что ее присутствие нервирует его, но было слишком жарко, чтобы уходить в каюту.
Его волнение становилось все громче, действуя ей на нервы. В последнее время ее раздражали даже ничтожные пустяки. Она вынула свой платок и демонстративно высморкалась.
Теперь Чарли был охвачен новым пароксизмом непроизвольных движений. Вдруг он принялся воевать со шнурками своих поношенных туфель. Сняв одну туфлю, он стащил и черный шерстяной носок и аккуратно высморкался в него; затем снова натянул носок и обулся. Дели была так поражена этим, что в тот момент не могла даже смеяться. Ей стало смешно много позже, когда она вспоминала о его поведении.
Эму и кенгуру сделались от голода ручными и были доступнее кроликов. Суп из хвостов кенгуру частенько значился в судовом меню вместе с жарким из диких уток. Новый кок не был китайцем, это был толстый австралиец по имени Арти. Он был свободен от условностей и отживших представлений о положении кока на судне и называл капитана «Тедди», как называла его вся команда, в которую кок вошел на равных. Но Дели он называл, как и все другие, «миссис Эдвардс» или же просто «миссис», оказывая ей уважение, подобающее единственной женщине в этих диких местах.
Когда миссис Слоуп снова пришла к ней с визитом, Дели вдруг поняла, как соскучилась по ней. На этот раз гостья выглядела менее замкнутой и даже, пожалуй, довольной: видимо, открыв Дели свою постыдную тайну, она сбросила тяжкий груз со своей души.
– Мне кажется, нас всех ожидают перемены – сказала она, ограничившись этим довольно туманным заявлением. Дели оставалось только гадать, что же произошло.
Миссис Слоуп принесла выкройки детских ночных рубашек и платьев с ужасно длинными юбками и узкими лифами и рукавами.
– Но они такие маленькие! – сказала Дели. – Не думаю, чтобы они годились даже на приличных размеров куклу.
– Что вы в этом понимаете! Сколько, по-вашему, весит новорожденный? Как правило, не больше семи фунтов.
Дели уже использовала почти весь свой запас материй еще до того, как выяснилось, что у нее будет ребенок. Вдвоем они распороли две ее белых ночных рубашки и широкое кашемировое платье. Швейная машинка стрекотала с утра до вечера. Миссис Слоуп принесла также белой шерстяной пряжи, и Дели принялась вязать, старательно, точно птичка, устраивающая гнездо для птенцов. Вот бы тетя Эстер теперь порадовалась на ее усердие, подумалось ей. Бедная тетя Эстер так и не увидела лица внучат, потеряв своего единственного сына молодым.
К марту тоненькая струйка воды иссякла вовсе, однако новая экспедиция вверх по реке ничего не дала: туда тоже не поступала вода. Великий Муррей являл собой лишь длинную цепь неподвижных омутов.
Дели смотрела на мертвую заводь, где стояла «Филадельфия», все еще державшаяся на плаву, и думала о бесконечно бегущем потоке времени. Как часто бывало она говорила о себе: «Если бы только время остановилось! Если бы этот миг длился вечно!»
Теперь она видела, что это означало бы прекращение развития. Разве хотела бы она остаться на всю жизнь ребенком, сосредоточенно выковыривающим мох из щелей между красными кирпичами в дедушкином саду? Существом, наделенным, подобно животному, органами чувств, ощущающим тепло, вдыхающим земляной запах мха, замечающим контраст красного и изумрудного цветов, но лишенного способности мыслить? Что знает ребенок о красоте и жестокости жизни?
Даже та счастливая мечтательная девочка, стоящая вместе с Адамом среди золотистых лютиков, лежащая в буше на ковре из опавших эвкалиптовых листьев… Нет! Она предпочитает перемены, развитие, приобретение опыта, плавный, но неумолимый ход времени. Река, безвозвратно уносящая все с собой, постоянно обновляется, хотя составляющие ее капли теряются в океане, который поджидает ее где-то впереди.
Теперь ей шел двадцать четвертый год, ее ребенок должен был родиться в мае. Незаметно проходили недели и месяцы этой странной жизни в речном плену, но для нее, Дели, время измерялось категориями иной жизни, которую она носила в себе и первые слабые толчки которой она ощущала со смешанным чувством страха и восхищения. Если река не тронется к концу апреля, Дели отправится в Суон-Хилл, а оттуда – в Мельбурн, где она будет рожать.
23
В апреле, в месяце, когда отмечали в том году Пасху, праздник Христова Воскресения, река пошла; сначала чуть заметная струйка, потом – грязный, извивающийся по самому дну русла поток – такой узкий и такой мутный, что трудно было поверить в то, что река когда-нибудь снова станет глубокой и чистой.
Отсутствующим членам команды были отбиты телеграммы, за другими были отправлены нарочные в Суон-Хилл; брезентовые чехлы с судов сняли и все приготовились к отплытию, как только будет достаточно воды под десятью эвкалиптовыми килями застрявших пароходов.
После двух вынужденных стоянок «Филадельфия» была в прекрасном состоянии, так как оставшиеся на
