обозначенному концу. Время – река, где наши жизни – только молекулы воды…
Она видела свое мутное отражение в стекле иллюминатора – бестелесный бесплотный дух, сквозь который просвечивает река и протекает ландшафт. Была ли реальной она сама? Может и она – иллюзия, порождение игры света и волн? Но она ощущала, как тяжелеет ее тело, заключающее в себе новую жизнь. Это было реально, даже слишком…
Она носила теперь черную поплиновую юбку в сборку, которая служила ей и раньше, скрывая изменения в фигуре. Бледно-розовая блузка оттеняла темные волосы и нежную кожу лица. Дели могла позволить себе носить розовое: постоянно находясь на воздухе, она тем не менее не загорела и не приобрела веснушек.
Брентон все не возвращался. Дели обогнула мыс, что делать дальше она не знала, так как фарватер был ей незнаком. Ей было известно только то, что обычно за мысом вода бывает глубокой, а в мелководных заливах течение замедленное. Хотя «Индастри» регулярно очищало русло от коряг, существовало множество опасных мест, где неопытный шкипер запросто мог сесть на мель.
Приближалось время, когда она должна была приготовить маленькому овощи и бульон. Она готовила для детей сама, хотя на борту был человек, совмещавший обязанности повара и грузчика. Чарли называл его не иначе, как «главный отравитель», и среди команды ходила такая шутка: на вопрос «Разве кок не подонок?», отвечали вопросом же: «Разве подонок не кок?»
Дели начала уставать. Руки, удерживающие штурвал, вспотели, заболела спина. Где же Брентон? Неужели он захотел наказать ее, даже рискуя судном?
Она приободрилась, услышав шаги на палубе. На ее зов явился Бен.
– Давайте я вас сменю, – мягко сказал он. – У вас усталый вид. Как давно вы ведете судно?
– О, всего полчаса! Мне нравится править, но дело в том, что я не знаю фарватера.
Бен стал рядом с ней и потянулся к штурвалу. В это самое время она перехватилась за другую рукоятку, в результате чего рука Бена накрыла ее руку. Он с такой силой прижал ее пальцы к дереву, что ей стало больно. Она почувствовала на себе его упорный взгляд, но сделала вид, что ничего не замечает; щеки ее зарделись.
– Моя рука, – сдержанно сказала она. – Мне больно…
– Простите, – спохватился он. – Но вы так прекрасны! Я должен был вам это сказать. – Он говорил почти шепотом. Голова его медленно склонилась, и он поцеловал ее руку, лежавшую на штурвале. Ее смущение вдруг прошло, она ощутила себя многоопытной, мудрой, по-матерински нежной.
– Спасибо тебе, Бен. Только не забывай, сколько мне лет. В этом году мне исполнится тридцать, а когда тебе будет столько, мне будет уже сорок – средний возраст. И помимо всего прочего, я замужем.
– Здесь я не в силах что-либо изменить.
В это время судно, лишенное управления, отклонилось в сторону левого берега. Бен поспешно повернул колесо вниз, от себя, и взглянул на Дели глазами преданной собаки, которую только что наказали.
– «Для меня, милый друг, ты не будешь стара никогда…» – процитировал он. – Я прочитал все сонеты Шекспира, обращенные к Смуглой Даме. В книге, которую вы дали мне почитать. И каждый из них заставлял меня думать о вас. «Сравню ли тебя с летним полднем? Ты краше его и нежней…»
– Перестань говорить глупости, Бен! – Голос ее прозвучал строго, хотя в глубине души она была тронута.
– Это не глупости, в этом моя жизнь. Вы для меня все – мать, учитель, друг, сестра и… моя единственная любовь…
– Бен!.. Прошу тебя!
А он уже целовал ее руку, ямку у локтя, ниже закатанного рукава. Она чувствовала: что-то в глубине ее женского естества отзывается на этот страстный голос; Дели отчетливо поняла: перед ней не мальчик, а мужчина с мужскими чувствами и желаниями. Она приняла неприступный вид, сознательно решив причинить ему боль.
– Что ты такое говоришь, Бен! – резко сказала она. – Я замужем, я жена другого и скоро должна произвести на свет дитя. Его ребенка! Он мой муж, и я люблю его.
Уже произнеся эти слова, она мысленно спросила себя, так ли это на самом деле. Она любила того, прежнего, Брентона, веселого, рыжеволосого кудрявого парня, неотразимого любовника. И поскольку тот Брентон и нынешний представляли одно и то же лицо, она продолжала любить его.
Бен внезапно отпустил ее руку.
– Простите, я, кажется, забылся, – пробормотал он, отводя глаза. Уши у него горели; полные муки глаза были устремлены на реку.
– Мне пора идти на камбуз, готовить еду для малыша. – Ей стало жаль его. – Извини меня, Бен, милый. Я глубоко тронута и польщена. Но через несколько лет ты сам посмеешься над своим теперешним состоянием.
– Никогда! – не помня себя, вскричал Бен.
Дели задалась вопросом, надо ли рассказывать об этом мужу и пришла к выводу, что не надо. Лишние объяснения и сцены были ни к чему.
Она была теперь суха и сдержанна с Беном, но дети любили юношу и тянулись к нему. Их присутствие нормализовало обстановку.
Когда они снова спустились в Морган и пришвартовались в верхней гавани, Брентон сказал ей, что Бен покидает «Филадельфию».
Перед уходом он пришел к ней в каюту попрощаться. Он остановился в дверях, глядя, как она меняет малышу ползунки, а он вырывается из ее рук. На лоб ей упала прядь темных шелковистых волос.
– Теперь я могу вернуть вам стихи, – хрипло сказал он, протягивая ей томик сонетов. – Все лучшие я помню наизусть.
