– Да, я видел их в Париже.
– Вы хотите сказать, что видели подлинники? О-о! – она посмотрела на него так, будто он признался, что видел самого Бога. – В той картине я хотела передать сущность этих каменистых холмов, противостояние твердости и прочности камня текучести воды; и в то же время напомнить, что скалы тоже текучи во времени. Я хотела изобразить могучую силу жизни и времени, изменяющих то, что кажется невозможно изменить. Вещь в себе и вещь в бесконечности жизни.
– Вы предъявляете слишком большие требования к среднему любителю живописи. Зритель увидит скорее всего лишь интересную фактуру, ощущение жизни на полотне. Мнения зрителей обусловлены искусствоведческими терминами – натура, натюрморт, пейзаж. А ведь природа и есть жизнь во времени: это и скалы, и цветы, и деревья, и люди, и этот очень живой человек, – он кивнул на портрет молодого человека в серо-зеленом камзоле с тонким, румяным лицом и ясным насмешливым взором. – В этом лице есть нечто очень привлекательное. Мы могли бы быть друзьями, если бы нас не разделяло время.
– Вы хотите сказать, если бы он не умер раньше, чем вы родились?
– Да. Я часто думаю о замечательных людях, с которыми нас разделяет время или расстояние. Разве вам не хотелось бы лично встретиться с Леонардо? Или с Джокондой?
– Да, конечно! И еще с Рембрандтом, и с этим интересным молодым человеком – так это все-таки кисть Рибурна?
– Нет, этот портрет написан его последователем Джоном Уотсоном Гордоном, но его легко принять за работу Рибурна.
– Значит, автор – мой однофамилец. Гордон – фамилия моего отца. Вы имеете какое-то отношение к этому художнику?
– Мой отец был троюродным братом Генри, сына Рибурна, владевшего в Эдинбурге пароходной компанией. Фирма разорилась, и мой отец, работавший там, перебрался в Австралию. Он основал свое дело здесь, на Муррее. После его смерти руководить компанией стал мой брат. Я тогда интересовался только искусством и отправился учиться в Европу.
Мой брат умер, и мне пришлось вернуться и взять дело в свои руки, чтобы помочь вдове брата, детям и моим старым тетушкам, которые полностью жили на его обеспечении. Вдова Генри – очаровательная женщина, но совершенно беспомощная в деловом отношении, – он взглянул на Дели, как будто мысленно сравнивал их. – Я не могу передать, как я восхищен стойкостью, которую вы проявили в подобных обстоятельствах.
– Но я не вдова.
– Нет, конечно, но… – он развел руками.
– Да, сейчас мой муж прикован к постели. Но он упорно борется за выздоровление. Я взяла на себя дела, пока он не поправится окончательно. – Дели говорила и не верила в то, о чем говорила, но этот миф успокаивал ее.
– Как же вы умудряетесь находить время для живописи?
– Я не пишу больше, я же говорила вам. Я знала, что живопись придется оставить. Сначала это было похоже на смерть. Но, возможно, когда-нибудь у меня будет больше времени, – она вздохнула.
Он иронически вздернул бровь. В его лице появилось нечто дикое, неуправляемое, что так контрастировало с его аккуратной бородкой и тонкой фигурой. – Я ненавижу эту ответственность перед семьей, а вы?
– Я тоже.
– Это связывает по рукам и ногам.
– Скука домашнего хозяйства…
– Однообразие брака…
– Значит, вы женаты?
– В настоящее время – нет. Моя жена не смогла ужиться с женой и детьми моего брата (своих детей у нас не было) и особенно с моими шотландскими тетушками. И хотя дом у нас большой, женщины умудрялись все время наступать друг другу на мозоли. Боже правый, как они пререкались! И вот в один прекрасный день моя жена сбежала с заезжим англичанином, скупщиком шерсти.
Он говорил легко, без горечи. Если произошедшее когда-то и причинило ему боль, оно осталось далеко в прошлом.
– А я никогда не видела никого из близких мужа – Брентон ушел из дома, когда был еще совсем мальчишкой. У него есть брат с семьей где-то в Сиднее. Боюсь, его след потерян безвозвратно. Но я представляю, как нелегко ужиться в чужой семье.
– Наверное, так. Особенно с женщинами. Единственный из всей семьи, кто нравился моей жене, был бедняга Генри.
В его словах появилась горечь, и Дели поняла, что первое впечатление было обманчивым. Нет, он не простил свою бывшую жену, а легкость, с которой он говорил о ней, возможно, прикрывает саднящую рану.
– Знаете, что мы должны сделать, вы и я? – вдруг спросил он. – Нам надо перелететь куда-нибудь – в Южную Америку, в Китай или еще куда-нибудь – и полностью посвятить нашу жизнь Искусству.
– И оставить наши семьи на произвол судьбы? Что за вздор! И почему вместе? Это только осложнит нашу жизнь! – ответила она тем же полушутливым, полусерьезным тоном. – Боюсь, для процветающего дельца у вас слишком богатое воображение, мистер Рибурн.
– Да, но я ведь еще и художник. Когда будете в Миланге, я покажу вам свои работы. А я бы очень хотел посмотреть ваши. Сейчас я на несколько недель возвращаюсь на озера, чтобы подготовить склады для новой партии шерсти.
Дели посоветовала посмотреть в каталоге Мельбурнской Национальной галереи ее картины, подписанные «Дельфина Гордон», и стала ждать реакции. Реакции не последовало. Она почувствовала, что
