Прежде чем он поднялся на ноги, заразился Брентон. Дели сбилась с ног, ухаживая за обоими. Она никому не разрешала приближаться к больным, и на дверь их каюты повесила простыню, пропитанную дезинфицирующей жидкостью, чтобы преградить путь вирусу. Ни Гордон, и никто из экипажа не заболели.
Она прилагала все усилия, чтобы не допустить Чарли Макбина к «шкиперу», но это было неимоверно трудно. Без Чарли Брентон зарос бородой, а когда Дели пыталась, очень неумело, побрить его, тот выходил из себя и гнал ее прочь, заявляя, что она «и в подметки не годится настоящей сиделке».
У него была удлиненная, красивой формы голова и борода ему шла. Она была курчавая, седоватая с медным отливом, что делало его похожим на древних вавилонских царей. Когда он раскладывал пасьянс, пользуясь истрепанной карточной колодой, Бренни начинало казаться, что он походит на сурового короля треф; однако находясь с больным отцом в одном помещении, мальчик постепенно начал утрачивать чувство уважения к нему.
Брентон болел, в отличие от сына, сравнительно легко. Кризис наступил довольно быстро, но выздоровление шло медленно. Когда доктор признал их здоровыми, Дели почувствовала неимоверную усталость. Доктор советовал ей поехать отдохнуть, если она не хочет свалиться сама.
Оставив «Филадельфию» на попечение Гордона и Чарли близ Уайкери, она заехала к Мелвиллам за дочерью. Вместе с Мэг они сели в поезд и доехали до Аделаиды. Хотя Дели бывала раньше в Маннуме, – это не доезжая пятидесяти миль до Аделаиды, – однако в самой столице Южной Австралии ей бывать еще не приходилось.
С возрастающим интересом она смотрела в окно – на проплывающие мимо пшеничные поля, на светлое жнивье, на мешки с намолоченным зерном, похожие на неуклюжих беременных женщин. На многие мили тянулись пастбища, напоминающие ей равнины северной Виктории; однако за ними, точно разрисованный задник на сцене, возвышалась гряда желтых, будто раскрашенных дельфиниумом,[25] холмов. В небе клубились большие крутобокие облака, похожие на наметенные ветром сугробы, отбрасывающие плотные тени на выветренные долины, поросшие низкорослыми эвкалиптами.
В ее мозгу звучала цветовая музыка. Лазурь и золото, золото и лазурь, изумительно чистые золотые и голубые тона. Она тосковала по краскам, тогда как ее холсты были заперты в шкафу, в салоне «Филадельфии». Она могла бы в эту неделю отдыха безраздельно отдаться живописи, но прекрасно сознавала, что все равно не утолит голод. Эта жажда была сродни болезни – алкоголизму или наркомании, – и удовлетворять ее небольшими дозами – значило бы вызывать еще большую тягу.
Мэг не отрывалась от окна; она никогда еще не видела настоящих гор.
– Взгляни на эти горы, мамочка! – то и дело восторженно восклицала она.
Усталая, разомлевшая от жары, Дели чувствовала себя не в своей тарелке, когда, наконец, они с дочерью вышли к Норт-Террас. Яркий солнечный свет бил им в глаза, заставляя жмуриться. В воздухе совсем не чувствовалось гари; здания сверкали на солнце, отбрасывая резко очерченные тени – когда-то Дели видела подобное на картине, где был изображен испанский город. В конце широкой улицы виднелись очертания бледно-голубой вершины, такой близкой и такой понятной.
Она наняла извозчика. Ее вполне устраивала неторопливая тряская езда, позволявшая ей освоиться в незнакомом городе. Аделаида не повторяла Мельбурн, она имела собственное лицо. Люди шли по тротуарам медленнее, на скверах лежали пятнистые тени от декоративных деревьев. Некоторые прохожие улыбались, глядя на Мэг: деревенская девочка, по-видимому, впервые попавшая в большой город с любопытством озиралась по сторонам, крепко вцепившись в материнскую руку.
Дели поначалу не решалась брать с собой дочь в долгие прогулки по городу, но девочка была здоровая, выросшая в достатке фермерской семьи, на полноценном питании: сотовый мед, сметана, парное молоко, сыр и свежие овощи прямо с грядки. Мать доверилась ее организму.
Было приятно постоянно видеть дочь рядом с собой. Миньон – назвала она ее, мечтая о том, чтобы дочь была такой же воздушной и красивой, как это имя. Но сама девочка предпочитала, чтобы ее называли Мэг, что, разумеется, подходило ей больше.
Способности важнее, чем красивая внешность, убеждала себя Дели, когда они посетили художественную галерею на Норт-Террас, и выяснилось, что Мэг недостаточно тонко чувствует живопись. Ей нравились картины, где были изображены лошади или суда, да еще море, от которого она пришла в неописуемый восторг.
– Вот это и есть море? – вскричала она, увидев его в первый раз. – А почему оно не вытекает? Ведь оно так высоко!
– Это только так кажется, дорогая. Это называется линия горизонта; когда мы подойдем ближе, она опустится.
– О, какое синее! Я думала, что такое море бывает только на картинке. А сколько песка! Я такой большой косы еще не видела!
Они сошли с поезда на приморской станции и начали бродить по широкому белому взморью, по «смятым» дюнам, по кучам сухих морских водорослей, напоминающим выброшенных на берег китов. Было время отлива, ровный влажный песок сверкал под солнцем; оставленные приливом лужи протянулись до самого пирса.
Мэг сбросила на бегу башмаки и не остановилась, пока не добежала до первой лужи. Потом, не переводя дыхания, понеслась назад, увязая в горячем песке.
– Оно прозрачное, как стекло, – выдохнула она. – Я могу разглядеть сквозь воду каждый палец на своей ноге. Должно быть, она очень вкусная. Снимай туфли, мамочка, и пойдем. Увидишь сама.
И она снова убежала.
Дели подобрала брошенные дочерью туфли и начала разуваться. Песок был ласковый, мягкий на ощупь, в нем сверкали прожилки слюды и кварца. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула чистый, прозрачный, соленый ветер, дующий с моря.
– Подоткни юбку, а то намочишь! – крикнула она дочери. Говорить не хотелось – ее переполняла радость бытия. Многие годы она провела в континентальных районах страны, скиталась по грязным обмелевшим рекам; несколько раз, будучи в Мельбурне, она спускалась к побережью в районе св. Килды – довольно унылое и скучное место. Что такое настоящее море, она уже не помнила.
