– двадцати восьми, по виду – младших воинских чинов. Прочитав в их глазах готовность придти на помощь, виновник ссоры запальчиво начал:
– Не знаю, и, клянусь короной Зевса, не желаю знать. Я…
– Облезлая свинья! – выпятив, подобно тарану, тяжелую грудь, тетка Арита перешла в медленное наступление. – Это добро дома Эврипонтидов, первого рода в Лакедемоне! Понял, червяк занюханный?
– Но-но, милейшая, полегче! – ощерился бородатый, но был вынужден отступить на полшага, так как массивный таран почти вошел в соприкосновение с заклепками на его панцире. – Следи за языком, не то…
– Что «не то», курицын сын? – продолжала наступать матрона. – Да я те щас пипиську оборву, сопля замореная!
– Ча-аво-о? – узкая часть лица ахейца, не закрытая бородой, побагровела. – Ах ты, ведьма старая!
Он вскинул руку с растопыренными пальцами, толстыми, как тот орган, что пообещала оторвать ему тетка Арита.
– Опусти руку, – прозвучал спокойный голос Эвполида. Держа руку на поясе, у меча, он вышел из-за левого плеча матроны, для чего ему пришлось сделать порядочный крюк. – Иначе мне придется ее отрубить. Ну!
Парни за спиной бородатого потянули руки к оружию. Леонтиск почувствовал, как из груди к щекам хлынул жар боевого азарта.
– Стоять смирно, головастики! – крикнул он, выходя из-за правого плеча тетки Пирра. – Поберегите головы, дорогие гости!
Нахохлившиеся ахейцы, похоже, не собирались следовать доброму совету, но нападать не спешили, ожидая команды бородатого. Тот, стоя нос к носу с равной ему ростом дородной теткой Аритой, сцепился с ней в остервенелом поединке взглядов. Завидев ссору, вокруг начала собираться толпа.
– Эй, афиненок, – раздалось оттуда. – Если помощь нужна, только свистни. Разделаем ахейцев, как свиней.
– В колодец их! – поддержал другой голос.
– Нужно позвать стражу, – возразил третий. – Эй, кто-нибудь видел «рыбаков»? (На арго простого люда так назывались воины городской стражи.)
Бородатый, наконец, принял решение.
– Пойдем, – мотнул он головой своим сопровождающим. – Пусть их собаки загрызут, этих дикарей шпоканых…
С этими словами он повернулся к матроне спиной и двинулся прочь. Его товарищи, бормоча проклятия, поспешили следом.
– Обосрался, урод! – звучно бросила в спину бородатому старая тетка. Толпа ответила дружным хохотом. Ахеец обернулся.
– Чего скалитесь? Слезы лить впору. Наши бабы на такое бы не осмелились, они знают свое место!
– Зато только наши рожают мужей, – отозвался кто-то из спартанцев.
– Ну, тетка Арита, ты просто боевой слон какой-то, а не женщина! – воскликнул Леонтиск, восхищенно глядя на старую матрону.
– Катафракт! – поддакнул из-за спины Эвполид.
– Сам ты катаракт, – выдохнула тетка. – А ну, подбирать добро!
Пока раб и помогавшие ему афиняне собирали раскатившиеся в стороны луковицы и оливки, толпа рассосалась. Весь остаток пути друзья оживленно обсуждали возможное развитие событий, если бы ахейцы осмелились обнажить мечи. Тетка Арита шла молча и с достоинством, и мало кто мог бы поверить, что эта чинная матрона знает выражения, способные вогнать в краску матерого надсмотрщика за кандальными рабами.
Уже у самых ворот дома тетка Арита снова дала повод для удивления. Пристально оглядывая раба, несшего короба с продуктами, она вдруг резко скомандовала:
– Постой, Арам!
Невольник остановился, покорно посмотрел на хозяйку.
– Поставь корзины на землю.
Арам повиновался.
– В чем дело, тетушка? – удивленно спросил Леонтиск. – Что-то случилось?
– Ничего не пойму, клянусь веретеном Геры, – пожала круглыми плечами матрона. – Пусть меня назовут старой, выжившей из ума дурой, но вот эта корзина – не наша.
Палец тетки ткнул в направлении одного из коробов, на вид совершенно не отличавшегося от второго.
«Все-таки перенервничала тетка, – понял Леонтиск. – Да и то понятно, не каждый день ее называют старой ведьмой и норовят пятерней в лицо ткнуть. Хорошо еще, сердце не прихватило, у крупных людей это орган самый слабый…»
– Что ж в ней не то, тетушка? – ласково сказал он вслух. – Корзина как…
– Дурак ты, афиненок, – отрезала Арита. – Говорю – не наша, значит – не наша. Я что, своих корзин не знаю? Уже, почитай, четыре десятка лет хозяйство на мне, всю утварь сама покупаю. А этим плетенкам уже восьмой год пошел, я с ними едва ль не каждый день на рынок да с рынка. Подменили нам, сынок, корзинку, подменили… Та, что рассыпалась, вот она стоит, наша, а вторая… А ну-ка…
