дорийцев.
– Авоэ, пусть терпят, – нахмурившись, согласился Пирр. Он не любил уступать никому и ничему, в том числе и обстоятельствам.
– Шкуру настоящего спартанца должны украшать следы плети, – веско добавил Брахилл. – Мальцы получат их несколько раньше, только и всего. И довольно об этом! У нас еще, кур-рва медь, целая куча вопросов. Главный из них – завтрашний суд.
– А что суд? – пожал плечами Лих. – Приходим, выигрываем, и завтра-послезавтра Эврипонтиды переезжают во дворец.
– Так и будет, шустряк, – зыркнул на него полемарх. – Если только наш петушок опять не обосрет все дело своим гонором. А, юнош, чего молчишь?
– Я же пообещал в прошлый раз, дядя Брахилл, – в голосе Пирра прозвучало раздражение. – Буду спокоен, как засохшая в паутине муха.
– Но-но, ты не гоношись! На них вон глазенками зыркай, на меня не смей. Знаю я твой характер, кур-рва медь, он что надутый бычий пузырь: любая соломинка, шпилька, он и лопнул, аж брызги полетели. А за узду тебя держать в сей раз не смогу, обязан присутствовать на переговорах с ахейцами, язви их в печень!
«Как он разговаривает с будущим царем! – возмущенно подумал Леонтиск. – Или надеется не дожить до момента, когда Пирр займет место на троне?»
– Рыжий наверняка опять попытается сорвать заседание, – в первый раз за весь вечер подал голос Аркесил. На советах он обычно предпочитал скромно отмалчиваться, да и тушевался перед могущественными мужами, как полемарх Брахилл, искренне поражаясь, как смеют его друзья свободно говорить при таких значительных персонах.
– Это уж точно, – кивнул Тисамен.
– Не выйдет, – усмехнулся царевич. – В первый и последний раз позволю ему надрываться безнаказанно. Отыграюсь еще. Позже.
– Выдержишь, не сорвешься? – продолжал сомневаться Брахилл. – У вас, Эврипонтидов, не кровь, а огонь в жилах. Причем перемешанный с мочой, которая чуть что стукает в голову.
Хвала богам, царевич сдержался и в этот раз, только глаза его, поднявшиеся на полемарха, изменили цвет, сделавшись из желтых почти белыми. «Спутники» искоса переглянулись, Эпименид зябко передернул плечами, и даже толстокожий полемарх Брахилл почувствовал, что хватил лишку, и натужно закашлялся, скрывая непривычное смятение, спазмом сжавшее горло.
– Я приду поддержать, – быстро нарушил возникшую неловкую тишину Эпименид. – К счастью, мои обязанности не предусматривают участия в переговорах.
– Было бы неплохо, если бы стратег Никомах тоже пришел, – сказал Тисамен.
– Придет обязательно, – улыбнулся Эпименид. – Мы говорили с ним вчера, он обещал, что будет.
– А кто председательствует? – поинтересовался полемарх. – Агиаденок-царь ведь тоже на переговорах будет.
– Кто-нибудь из геронтов, – ответил советник. – Кто – неизвестно, жеребьевка только утром.
– Ну и хорошо, клянусь круглой задницей Анталкида, – хмыкнул Брахилл. – Тем меньше возможности нашим «друзьям» подкупить председателя или как-нибудь по-иному «убедить» его провалить заседание.
Какую-то минуту все молчали, было слышно только потрескивание горящих дров и отдаленная перекличка собак. Рыжие всполохи огня отбрасывали на стены комнаты гигантские тени присутствующих, но уже едва волновали сгустившуюся под высоким потолком темноту. «Поздно уже, – подумал Леонтиск. – Пора бы в постель, тем более что еще стоять последнюю, четвертую стражу».
– Все будет хорошо, у меня предчувствие, – с энтузиазмом заявил Эпименид. – Пакуй вещи, юноша! Скоро будем отмечать новоселье в особняке Эврипонтидов!
– Из него еще мусор с месяц вывозить, – усмехнулся, пытаясь скрыть довольную улыбку, царевич. – Надо бы успеть до возвращения отца.
– Так держать, юнош! – взревел стратег Брахилл. – И верно, при правильном поведении в завтрашнем бою мы победим, даже Агиады уже не надеются что-то здесь изменить. Пора, кур-р-рва медь, думать о главном суде, синедрионе геронтов. Эта битва, я вам скажу, посерьезнее!
– И мы ее выиграем! – в блестящем зраке Эврипонтида всполохом мелькнул демонический красный огонь. Шокированный Леонтиск оглянулся – видели ли другие? Или это было всего лишь отражение пламени очега?
– Напомни-ка мне, на какой день назначено заседание? – полемарх наморщил лоб, пересеченный полудюжиной горизонтальных морщин. – Помнится, самый конец месяца…
– Двадцать третьего посидеона, полемарх, – уточнил Лих.
– Двенадцатый день января, – тут же подсчитал Леонтиск.
– И ты туда же, молокосос, с распроклятым римским календарем! – взбеленился старый полководец. – Он у меня уже вот где сидит, кур-рва медь! Хотя бы здесь не вспоминайте, хватит с меня того, что мы теперь годы считаем не по Олимпиадам, а от основания Рима. Позор!
– А по мне так и ничего, удобно… – пробурчал под нос Эвполид. Афиняне, чей полис был центром иноземной торговли, давно переняли стремление торгового люда всех обитаемых земель к унификации календаря и валюты.
– Итак, двадцать седьмое, – повторил Эпименид. – Через двадцать и один день. Переговоры с ахейцами уже должны будут завершиться.
– Было бы неплохо, если бы они уже к этому времени убрались из города, причем забрали с собой двух главных ублюдков – римлянина и македонца, – зло проговорил царевич.
