– Поживее, олухи! – заорал Леонтиск. Эвполид с удивлением посмотрел на него. Сын стратега осекся и, резко махнув рукой, пошел к мосту. Он чувствовал жгучую ненависть к убийце, проклятому Горгилу – а в том, что это преступление его рук дело, молодой воин не сомневался. Боги, с каким наслаждением Леонтиск пустил бы ему кровь, уничтожил, изрубил в кровавую кашу… Все злило молодого афинянина – и необходимость быть дурным вестником, и этот пронизывающий ветер, и сырость, от которой вновь заломило уже было почти оставившее в покое колено.
До агоры они шли в молчании. Леонтиск предавался мрачным мыслям о мести, а Эвполид не трогал его, позволяя справиться с чувствами самостоятельно. К концу пути сыну стратега это почти удалось.
Агора снова встретила их тревожным гулом толпы и горячими страстями. Взвинченные граждане- лакедемоняне выражали свое отношение к происходящему громкими выкриками, кое-где кипели жестокие споры. На судейском помосте держал слово сухощавый и энергичный старик, сжимавший в руке короткий жезл. Леонтиск встрепенулся.
– Геронт Полибот… Кажется, мы вовремя! Слышишь, он объявляет вердикт суда! А ну, вперед…
Точно также, как и три дня назад, когда они только прибыли в город, афиняне ввинтились в толпу и принялись пробираться к трибуне. Незамедлительно посыпавшиеся на них окрики, тычки и проклятия они не воспринимали, стараясь скорее добраться до первых рядов, занятых друзьями.
– …богов и героев-покровителей достославного города Спарты, суд постановил: отменить решение синедриона геронтов от двадцатого пианепсиона первого года сто семьдесят девятой олимпиады, то есть дня девятого месяца ноября года шестьсот девяностого от основания великого города Рима, постановлявшее лишить гражданина Павсания Эврипонтида принадлежащих ему земельных участков и особняка близ храма Муз на акрополе. Нынешние владельцы упомянутых наделов, местоположение и размер коих указан в прилагаемой описи, обязаны в течение месяца вернуть сии участки во владение гражданина Павсания Эврипонтида. Суд напоминает, что в отсутствие упомянутого гражданина законным представителем оного является старший из его сыновей, присутствующий здесь Пирр Эврипонтид.
Последние слова геронта, сообщавшие о том, что во владение особняком царевич может вступить немедленно, были заглушены восторженными криками спартиатов, поздравлявших своего любимца с победой.
– Ур-ра, мать вашу! – заорал Феникс, выпрыгивая на первую ступеньку трибуны и потрясая воздетыми над головой кулаками. – Наша взяла! Ха-ха-ха! У-у-у!
Толпа вторила ему гулом радостных возгласов и поздравлений. Леонтиск, пробравшийся к этому моменту в первый ряд зрителей, заметил, как хмурый Леотихид, стоявший у противоположного конца трибуны, что-то негромко сказал лохагу «белых плащей». Начальник телохранителей, отсалютовав, отбежал к шеренге своих подчиненных.
– Ты видел? – спросил над плечом голос Тисамена.
– Видел, – кивнул Леонтиск. – Жди беды.
В этот момент на трибуну энергично взбежал сам Пирр, по традиции обязанный обратиться к суду со словом благодарности. Леонтиск заметил, как Ион, сев на первой ступеньке с дощечками для письма на коленях, приготовился записывать. Феникс перехватил его взгляд, махнул головой в сторону Иона, издевательски осклабился:
– Историк наш, обмочи его осел…
В этот момент с возвышения зазвучал громкий металлический голос царевича, сразу прекративший шум и разговоры в собравшейся на агоре толпе.
– Уважаемые господа судьи и дорогие сограждане-лакедемоняне. От имени дома Эврипонтидов приношу вам великую и искреннюю благодарность. Судьям – за то, что справедливо и по закону разрешили дело, устранили несправедливость, вот уже восемь лет марающую бесчестьем наш дом. Гражданам – за то, что пришли сюда, на эту площадь, дабы своим присутствием и далеко не молчаливой поддержкой обеспечить торжество истинного правосудия.
В толпе снова раздались крики и рукоплескания.
– Спасибо вам и за то, дорогие сограждане, что не побоялись поднять голоса в защиту вашего доблестного царя, истинного спартанца, всегда стоявшего на страже интересов и свободы Лакедемона. Он там, на далеком острове, оклеветанный, осужденный и сосланный врагами, но вы, добрые лакедемоняне, не забыли и не предали его!
Голос Пирра звучал, словно колокол, ударяя по слуху, по нервам, находя отзвук в каждом сердце.
– И вы, дорогие сограждане, вы знаете, что ваш царь невиновен, что он любит вас всех и мечтает вернуться в милый город и встать, как и прежде, с доблестью и честью, с мечом и щитом на страже родных очагов! Так услышьте же, лакедемоняне: очень скоро ваше мужество понадобится нам снова. Через двадцать дней, двадцать третьего посидеона, состоится заседание синедриона геронтов, на котором будет решаться судьба государя Павсания, моего отца. Вашего отца, доблестные дорийцы! И если вы любите его, если вы хотите, чтобы он вернулся, чтобы мы жили, как и встарь, покровительствуемые богами, коим любы доблесть и честь, и жизнь ваша стала такой, как прежде – придите на этот суд, и поддержите дом Эврипонтидов, вашу свободу и вашу славу!
Площадь взорвалась.
– Придем! Хотим Павсания!
– Слава Пирру, слава! Хей!
– Ур-ра-а!
– За правое дело!
– Долгие лета Эврипонтидам!
– Пирра – в цари!
И даже:
– Долой Агиадов! – этот одинокий вопль вызвал судорожную команду со стороны Леотихида и лихорадочную активность нескольких ринувшихся в толпу «белых плащей».
