ремонтирующих дорогу, спутники встретили, едва отъехав от Селинунта. Их было человек пятьдесят – грязных, бритых наголо, и, несмотря на холодную погоду, одетых в рванье. Замерзшие, с потухшими взглядами, илоты нехотя ворочали булыжники, которыми была крыта дорога, и столь же вяло замазывали щели между ними густым от холода раствором. Присматривал за невольниками десяток молодых гоплитов, которые встретили приближающихся всадников подозрительными взглядами. К счастью, командиром солдат оказался Галиарт, сын наварха Каллиброта, товарищ Леонтиска по агеле. Афинянин, забыв о больном ребре, мигом соскочил с лошади – так он рад был после всех невзгод увидеть кого-то из своих.
– Хе! Лео! – усмехнулся Галиарт. – А я тебя сразу и не узнал. Отощал ты что-то, брат, в родных Афинах!
С довольными улыбками товарищи похлопали друг друга по плечам.
– Как вы? Все ли в порядке? – нетерпеливо поинтересовался Леонтиск.
– Как всегда, – пожал плечами Галиарт. – То служим, то с Агиадами грыземся. Меня вот, видишь, приставили «львят» дрессировать. Подозреваю, что это отец подсуетился, чтобы меня определили на самое поганое место – присматривать за илотами, этими вонючими крысами.
Отец Галиарта, Каллиброт, был в Спарте уважаемым человеком, членом герусии, и уже на протяжении двенадцати лет ежегодно переизбирался на должность наварха – командующего флотом. К превеликому неудовольствию сыновей, отец придерживался старых взглядов на воспитание молодежи и всегда просил старших командиров давать его отпрыскам задания потрудней, а работу почерней, искренне полагая, что это закаляет их тело и дух. Нетрудно догадаться, что сыновья – старший, Галиарт, и младший, воспитанник агелы в ранге «ястреба» – этого мнения, мягко говоря, не разделяли.
– Да ты тут, вроде, не напрягаешься, – подняв бровь, огляделся вокруг Леонтиск.
– Куда б охотнее напрягался, клянусь Мужеубийцей! – в сердцах воскликнул Галиарт. – Лучше б гонял сопляков на плацу или упражнялся в лагере за Эвротом. А тут… стоишь на этом ветру целый день, как памятник. К вечеру шею продувает так, что панцирь снять не можешь, рука не поднимается.
Леонтиск усмехнулся – Галиарт был верен себе. Его коньком с отрочества было ныть и прибедняться. Да и внешность: продолговатая челюсть с лошадиными зубами, длинный, слегка загнутый набок нос и над всем этим – блестящие глаза плута усиливали комичность избранного им образа. И хотя нытиков в агеле, мягко говоря, не любили, никому и в голову не приходило всерьез отнести Галиарта к этой категории. Друзья знали, что сын наварха, когда доходило до серьезного, мог быть взрывным, напористым и даже беспощадным. В учебе он был прилежен, в дружбе верен, и почитал царя-Эврипонтида куда более чем собственного отца. В семерку «спутников» царевича Пирра Галиарт не вошел, и потому должен был нести армейскую службу. Однако все свободное время сын наварха проводил среди друзей, и был настолько неотделим от их дел и чаяний, что его в шутку прозвали «восьмым спутником» царевича.
– А эти негодяи илоты? – Галиарт вошел в раж. – Прикидываются бедными угнетенными невольниками, а на самом деле илот – это хитрое и неблагодарное животное. Упрямый, как осел, ленивый, как собака, и прожорливый, как крокодил. И тронуть их не смей: огрызаются, хмурятся, того и гляди – бунтовать начнут.
Тут уже Леонтиск расхохотался во все горло. В Спарте каждый знал, что нет существа более тихого и покорного, чем илот. История хранила рассказы о великих восстаниях этих лакедемонских государственных рабов, однако то ли нынешние илоты выродились, то ли играли роль какие-то другие обстоятельства, но в описываемые времена крупные бунты невольников давно канули в Лету, а мелкие подавлялись без всякой помощи армии силами «львов» из агелы.
Отсмеявшись, Леонтиск задал, наконец, вопрос, вертевшийся у него на языке с самого начала:
– Как наш?
Галиарту не нужно было объяснять, о ком идет речь.
– О-о, чувствует себя прекрасно! На днях задвинул такую речугу в народном собрании – закачаешься!
– Вот как? О чем говорил?
– Начал с общих рассуждений о готовящемся договоре с ахейцами, продолжил восхвалением истинных лакедемонских добродетелей, а закончил, как обычно, заявлением о незаконности изгнания отца. И как говорил! Треть собрания провожала его до дома, представляешь?
– А что Агиады?
– Леотихид чуть от злости не лопнул. Эвдамид на вид оставался спокойным, даже произнес похвалу Пирру, довольно путаную, типа: именно такой должна быть верность сыновей родителям, пусть даже недостойным, однако верность государству должна быть превыше всего. Впрочем, говорил царь не слишком красноречиво и такого внимания, как наш царевич, и близко не добился.
Леонтиск удовлетворенно кивнул и, вспомнив, что ему нужно торопиться, произнес:
– Ладно, бывай, Галиарт. Поболтал бы с тобой еще, но командир ждет. Еще увидимся. Приглядывай за илотами, не поворачивайся спиной!
– Пока! – вскинул руку Галиарт. И уже вдогонку прокричал:
– Ты сам-то как? Как Афины?
– Замечательно! – от прыжка в седло ребро отозвалось резкой болью, и Леонтиск с трудом скрыл гримасу натянутой улыбкой. – Повеселился на славу!
Подковы вновь застучали по каменному ложу дороги.
К полудню слева горизонт закрыла громада горы Менелая, прикрывающей Спарту от восточных ветров. Леонтиску был известен здесь каждый куст, каждая ложбина в массивном теле горы, каждая трещина в цоколе старого, с трех сторон окруженного лесом, святилища легендарного спартанского царя. Он возвращался в город, ставший ему родным!
Миновав одноэтажное убожество Терапны – предместья, населенного беднейшими из мастеровых, путники подъехали к серо-стальной ленте Эврота. За рекой храмом Ликурга начинались кривые улочки Лимн, одного из трех районов, или, как здесь говорили,
