воплощение великолепной Наты, последняя муза Саввы Стрельникова. Почти живая, почти настоящая, с задумчивым взглядом и ироничным изгибом губ. У ее ног лежали белые лилии: то ли прощальный подарок, то ли жертвоприношение. Арсений не мог избавиться от этого полубезумного ощущения неправильности происходящего. Он присел на корточки, коснулся гладких лепестков, пробежался пальцами по стеблям. Еще влажные, только что срезанные. Кем принесенные к ногам каменной Наты в этот воровской полночный час? Арсений знал — кем, был в этом почти уверен. Садовник не понравился ему с первого взгляда. Или насторожил? Было в нем что-то необычное, что-то такое, что не бросалось в глаза, но зудело над ухом надоедливым комариным писком, не давая расслабиться или отвлечься.
И статуя... Ната не рассказывала, что Савва Стрельников успел воплотить ее в мраморе. Да и не было здесь раньше этой статуи! Откуда взялась? Где провела все эти годы? Почему появилась именно сейчас, после смерти последней музы?
Арсений рассеянно коснулся каменной руки. На ощупь мрамор оказался теплый, словно живой. Слишком много жизни в том, что должно быть мертвым. Слишком странно. И ощущение это... нет, не такое яркое, как при встрече с призраком, но все же достаточно сильное. Статуя Урании и в самом деле была чуть-чуть жива, в ней отчетливо чувствовалось легкое, как взмах мотылька, биение жизни. Чьей?
А призрак Наты
