взять дома, разобрать платяной шкаф. Нельзя оставлять муз вот таких — беспомощных, он поклялся о них заботиться.
В дымном мареве, занавешивающем улицу, мелькнул красный всполох. Савва моргнул, всматриваясь в творящийся за окном хаос.
Женщина лежала поперек дороги, то ли убитая, то ли раненая. А красный сполох — это ее платок, вызывающе яркий в этом серо-дымном мире.
— Не ходи, — испуганно шепнула Эрато.
— Не смей! — возмущенно взвизгнула Эвтерпа.
— Останься с нами, — взмолилась Каллиопа.
И лишь занятая своими мыслями Терпсихора промолчала.
— Я только посмотрю. — Савва вытер окровавленную ладонь о кусок ветоши, под недовольный ропот своих ревнивых муз направился к двери.
Она была жива. Без сознания, но жива. Из-под красного шерстяного платка выбивались озорные рыжие кудряшки, ресницы оказались такими же рыжими, как и волосы, а щеку, усыпанную не поблекшими за зиму веснушками, прочерчивала глубокая кровавая царапина. Красавицей этой смешной рыжей девочке больше не быть никогда. Но разве важна красота внешняя, когда есть свет
