Огюст упрямо повторил:
– Фруассар, величайший историк этого времени, говорит, что героизм проявили шестеро, а не один.
– Но шесть фигур – ведь это так дорого, Огюст, – сказала Камилла.
Огюст процитировал Фруассара: «Шестеро граждан босиком, с обнаженными головами, с веревками на шее и ключами от города и замком в руках, дрожа от страха, холода, терзаемые душевными муками, попрощались со своими родными, уверенные, что никогда их больше не увидят».
– О! – воскликнул Буше. – Я согласен, что это трогательно. Но неразумно.
Огюст задумчиво проговорил:
– Как я могу пойти на компромисс? Шестеро граждан этого не сделали.
– Но Кале предлагает за шесть фигур те же деньги, что и за одного, – напомнила Камилла.
– Знаю, – мрачно сказал Огюст. – Назначенная муниципалитетом плата за весь проект вряд ли покроет расходы на одну фигуру.
– И еще расходы на материал, литье, архитектора, поездки в Кале, – продолжала Камилла. – Даже на одной фигуре ты ничего не заработаешь. А шесть, Огюст, влетят тебе в несколько тысяч.
– Кале торгуется уже несколько лет, – сказал Буше.
– Вы правы в одном, Буше. Эти бесконечные переговоры сведут меня с ума. Они спорят обо всем– о сроке, о размерах фигур, о том, где установить памятник, об окончательной цене. Сейчас они говорят– да, через минуту – нет. Словно на качелях, с которых вот-вот сорвешься.
– Но ты с каждым днем все упорнее работаешь над этим заказом, – сказала Камилла. – Скажи почему, Огюст?
Огюст, казалось, пропустил это мимо ушей.
– Единственное, чего у меня в избытке, так это обещаний, бесконечных обещаний, – пробормотал он. – Неудивительно, что работа идет так медленно. Какая сложная группа! Групповая скульптура всегда самая сложная.
– Но почему же тогда ты уперся на своем? – настаивала Камилла.
– Скульптор тут может дать волю фантазии. Он может создать ни с чем не сравнимый памятник.
– С «Вратами», во всяком случае, если вы их когда-нибудь закончите, дело обстоит более определенно, – сказал Буше.
– И у нас столько мучений с моделями, – сказала Камилла. – Все ему плохи.
– Даже сын? – спросил Буше.
– Маленький Огюст? Я могу использовать его, лишь когда он приезжает в отпуск из армии, но он позирует только за деньги.
– Он подходит для одного из граждан, – сказала Камилла.
– Может быть, и придется взять его, ничего лучшего я не могу найти. Но только хвалить его не за что. – Огюст все еще не простил сыну его доноса. Парень считал при этом, что совершил благородный поступок, – вот что самое оскорбительное.
– А Пеппино? – спросил Буше. – Я слышал, он вернулся.
Впервые за весь вечер Огюст улыбнулся.
– Да, но без Лизы. Я спросил, что случилось, он выглядел таким постаревшим и усталым. «Нет, отцовские обязанности мне не по силам, маэстро, – сказал он. – Баста, быть отцом – слишком трудная работа». Вид несчастный, что было делать?
– И прожился, верно, до последнего, – сказал Буше. – Он все еще хорошая модель?
– Только когда заинтересован. Но для «Граждан» не годится. Слишком благороден. Вот для Христа подходит. А «Граждане» были простые люди. – Огюста вдруг осенило. – Вельможа! Буше, стойте спокойно, сделайте печальное, удрученное лицо.
Буше сказал:
– Я печален и удручен, когда вижу, как вы растрачиваете свою энергию.
– Примите более удрученный вид. – Огюст поднял свечу, чтобы лучше рассмотреть Буше, попросил Камиллу зажечь еще несколько свечей. Он внимательно изучал Буше, а потом сказал: «Нет, вы слишком возбуждены». Однако, загоревшись, снова принялся за работу.
Он ожидал, что Камилла присоединится к нему. Но она нерешительно произнесла:
– Огюст, я устала. – Не осмеливаясь сказаты «Я измучена».
Огюст промолчал, но его мрачный вид вызвал у нее угрызения совести. Она поспешно схватила свечу и спросила, злясь на него за собственную уступчивость:
– Что я должна делать?
«Камилла обрела бога и еще пожалеет об этом, – печально подумал Буше. – Огюст может быть необыкновенно упрямым». Видя ее замешательство – Огюст был с ней так груб и невнимателен, – Буше почувствовал к ней жалость и поспешил спросить:
– Муниципалитет Кале уже принял какое-то решение?
– У меня есть заказ. Официальный.
– А деньги?
