– А что, Оленька, – вдруг, без всякого предисловия, спросил он меня. – Правда она кислоты соляной достала? И уже пошла с ней...
Я поняла, что речь идет о его законной супруге, Клавдии Степановне.
– Правда, – сказала я. – Только это не кислота оказалась, а...
– Что ж, значит, Глеб не врет, – перебил он меня с задумчивым видом. – А то ведь такой парнишка бойкий – соврет и недорого возьмет...
В своей комнате я обнаружила тетку – она сидела перед стареньким «Рубином», завернувшись в мокрую простыню, своими кудрями и основательностью торса чрезвычайно напоминая римского патриция времен расцвета империи. «Патриций в термах».
– Очень жарко, – пожаловалась она. – Только этим и спасаюсь. Деточка, ты все по городу гуляешь, а так можно и тепловой удар получить...
– Аким Денисовича видела, – сообщила я. – Как это понимать?
– Он вернулся.
– Молодцова, наверное, вне себя от счастья!
– Да, она очень счастлива, только вернула мужа нечестным путем. Она сказала, что обольет соперницу с дочкой соляной кислотой.
– Так было же! Только кислота оказалась...
– Теперь она достала настоящей кислоты, – печально поведала тетушка. – И Аким Денисович был просто вынужден...
– Но это шантаж! Ее надо в милицию сдать! В дурдом!
– Да кто с ней станет связываться... ох, как же жарко! Да, я слышала, что синоптики обещают бурю.
– Врут они все, – буркнула я. – Который день они эту бурю обещают!
Я подошла к окну, чтобы взглянуть на небо, и увидела Вадима Петровича. Он стоял довольно далеко, у забора Потаповых, и смотрел на наши окна печально и строго. Он не видел меня за занавеской, и поэтому я могла позволить себе смотреть на него сколько угодно. Я хотела вызвать в своем сердце ненависть и раздражение, но ничего подобного не было.
– Что там? – спросила тетка.
– Ничего, – ответила я. – Я так просто...
А потом, уже поздним вечером, мы обнаружили, как угол неба над горизонтом почернел.
– Господи, неужели правда будет буря? – перекрестилась тетушка.
– «Тьма сгущалась над Ершалаимом!..» – басом пропела я и защекотала ее.
– Тьфу, ты все шутишь! А я, например, ужасно боюсь...
– А чего бояться – просто дождик будет, и все.
– После такой долгой жары, говорят, непременно должно что-то произойти, и я не удивлюсь, если начнется ураган. Не забудь на ночь закрыть все окна!
...Про окна я, конечно, забыла. Вспомнила о них только глубокой ночью – когда старые балконные рамы вдруг скрипнули и дробно ударились друг о друга. Та-да-да-та! Так судьба стучится в дверь, то есть не в дверь, а в окно, но не суть важно...
Я вскочила с постели в ночной рубашке – небо было совсем черным, чернее самой ночи, и где-то вдалеке посверкивали быстрые бесшумные зарницы. Но балкон закрывать не стала – я почувствовала легкий запах сигаретного дыма. «Инесса!» Страх сразу же покинул меня.
Я выскользнула наружу и прикрыла за собой дверь, чтобы рамы не бились друг о друга и не разбудили тетю Зину.
– Не спишь? – шепотом промурлыкала Инесса. Я моментально почувствовала, что у нее хорошее настроение – как будто она даже немного выпила. При вспышке очередной зарницы я увидела ее всю – в длинной, до пят, белоснежной батистовой рубашке, расшитой сверху кружевами, с блестящими влажными глазами и алым ртом. Я уже немного привыкла к ее гордой, сияющей красоте, но сейчас опять почувствовала себя ошеломленной.
– Ой, Инесс, какая же ты красивая! – восторженно пискнула я и, вытянув руку, пощупала ее за плечо, словно желая лишний раз убедиться в реальности увиденного. – Знаешь, на кого ты сейчас похожа?
– На кого?
– На принцессу. Нет, не на принцессу, а на старинную картину – у тебя эта рубашка, как платье. На Наташу Ростову, которая смотрит на луну...
– Мне не нравится Наташа Ростова. – При вспышке зарницы я увидела, как Инесса усмехается – чуть смущенно и бесшабашно.
– Ладно, пусть тогда все же принцесса, принцесса Греза – символизм, романтизм, Ростан, Метерлинк...
– Оленька, ты бредишь, – важно произнесла она, и мы расхохотались вместе – так звонко, что я испугалась – не проснется ли тетя?
– Погоди, не бросай сигарету! – вскрикнула я. – Дай мне.
– Разве ты куришь? – удивилась она.