бросил сухо:
— Да, Шавлего.
Нико перекрестился и покачал головой:
— Господи, спаси и помилуй! Или я не в своем уме, или всем этим вот людям наяву сны снятся.
— Чего ему надо, смеется над нами, что ли?
— Спятил, как есть спятил! Люди в город бегут, чтобы только подальше от мотыги и лопаты, а он из города сюда…
— Давайте примем, ребята, говорят, он очень ученый.
— Примем, конечно! Да он один с тремя гектарами виноградника свободно управится.
— Так он тебе в виноградник и пойдет! Засядет в конторе или пристроится заведующим где-нибудь на ферме.
— Все равно, пусть работает где хочет — в людях у нас недостаток. Зачем же ему отказывать?
— Чего ты ждешь, Нико, — примем, и дело с концом.
Председатель сидел притихший и задумчиво теребил кончики усов.
«Значит, он не в шутку… Что-то такое я заподозрил при последнем разговоре. Но для чего он лезет в колхоз? Как будто собирался наукой заниматься? Какой у него расчет, что он задумал? Осторожней, Нико! Нынешнюю молодежь сам черт не раскусит!»
И он сказал решительно:
— Нельзя сейчас принимать — заявитель отсутствует. Отложим до следующего заседания. У этих ученых людей семь пятниц на неделе. Сегодня он просится в колхоз, а завтра может и передумать.
— Если ему охота работать у нас, можно и без оформления обойтись. Пусть поработает это лето, а трудодни мы запишем его деду.
— У его деда, Маркоз, и без того трудодней хватает. Да, может, человеку от души хочется к нам в колхоз? Вон в Кварели и в нижних деревнях полно нынче Героев Социалистического Труда!
— Может, он не на время хочет вступить в колхоз, а навсегда? Парень, говорят, ума палата, почему бы его не принять?
— Довольно гадать и спорить. Не можем принять. Если бы человек всерьез хотел к нам вступить, он был бы сейчас здесь. Отложим до следующего заседания.
Реваз, сидевший до сих пор в молчании, поднялся с места, бесстрашно отразил угрожающий взгляд дяди Нико и заговорил медленно, чуть ли не с расстановкой:
— Пример того, как принимать заглазно новых людей в колхоз, подан нам самим председателем. Бог весть откуда взявшегося человека сделали заведующим всей колхозной зерносушилкой, оказали ему такое огромное доверие, назначили на исключительно ответственный пост. А что это за человек? Кто он, откуда, какое у него прошлое — никому не известно. Ни он нас, ни мы его не знаем. Что ему здесь, у нас, понадобилось? А Шавлего — уроженец нашей деревни, и, плох он будет или хорош, мы с ним всегда сумеем ужиться. Мы всё о нем знаем; в его роду еще не случалось, чтобы кто-нибудь изменил работе или другу.
— Правильно!
— Отец его жизнь положил за колхозные отары!
— Наш уроженец — мы его и принять должны.
— Ну да, примем, а он тут начнет баловаться и других от дела отрывать.
— Зачем заранее на человека клепать, Георгий? Откуда ты знаешь, что у него баловство на уме?
— Надо принять. Ставьте на голосование! — Реваз подвинул свой стул вперед и сел.
— Нельзя этого человека принимать. Забыли, как он утащил со склада спортивную форму и роздал ее всяким хулиганам и бездельникам? — не унимался молодой Баламцарашвили.
При упоминании о спортивной форме сидевшего у окна Лео передернуло.
— А кто, как не он, затеял взорвать тропинку, что вела в Подлески, и принялся устраивать спортивное поле на самых лучших колхозных землях? — вторил Георгию его брат.
— Обложили псы медведя, ох, пришел ему конец! Бедняга Шавлего, что-то с ним будет!
Голос донесся с балкона, и сидевшие близ окна повернули головы в ту сторону. Но в темноте никого не было видно.
Однако от острого слуха дяди Нико ничто не могло укрыться. Он сразу узнал по голосу Шакрию и строго сказал Эрмане:
— Ступай сейчас же, выставь за калитку всех, кто прячется на балконе или во дворе.
— Ничего не получится, дядя Нико, не послушаются меня.
— Оставь, Нико, чем они тебе мешают?
— Давайте голосовать, не время за мальчишками гоняться. Всем уже пора домой.
Председателю пришлось согласиться, и поднялось сразу с полсотни рук.
— Опустите руки! Кто вас спрашивает, кого нам принимать и кого нет? Голосуют только члены правления.
— Пусть все примут участие в голосовании, дядя Нико, — сказал Реваз. — Все равно ведь решение правления утверждается народом на общем собрании. Ну вот — народ здесь. Не мешайте же ему высказаться.
Нико откинулся всей своей тяжестью на спинку стула и на мгновение прикрыл глаза.
«Нет, право, этот Реваз может с ума свести человека!»
Против Шавлего было подано только три голоса.
— А ты почему не голосуешь ни «за», ни «против», Русудан, дочка?
Русудан внимательно рассматривала сплетенные из колосьев кисточки, висевшие на стене, над головой председателя.
— Я этого человека не знаю, дядя Нико, и ничего не могу сказать о нем — ни плохого, ни хорошего.
Дядя Нико провел ладонью сверху вниз по лицу. Потом повернулся к девушке-счетоводу и сказал погасшим голосом:
— Что там у тебя еще за бумаги, дочка? Может, директор Телавского пединститута тоже просится к нам на работу?
— Это все заявления, дядя Нико. Шакрия и Coco, сын Тонике, просят принять и их в члены колхоза.
— Что, что, что-о?
Председатель вцепился обеими руками в край стола и стал медленно подниматься со стула.
3
Из-под клена вынырнула смутная фигура. Она неуклюже перескочила через высохший ручей и встала посреди дороги.
Русудан вздрогнула и остановилась, изо всех сил сжимая в руке свою верную плеть. Однако через минуту она догадалась, кто перед ней.
— Здравствуй, Закро. Рада, что тебя встретила. Я давно уже собираюсь с тобой поговорить.
Фигура замерла от неожиданности. С минуту она раскачивалась из стороны в сторону, а потом послышалось неясное бормотание:
— Русудан… Русудан… Русудан…
— Сойдем с дороги, Закро. Не хочу, чтобы нас кто-нибудь увидел. Под деревом нам будет гораздо спокойней.
Растерявшийся силач не двигался с места. Лишь когда девушка, легко перепрыгнув через ручей, скрылась в густой тени клена, он последовал за нею.
Молча сидели они на траве.
Час был еще не поздний; приглушенный ропот доносился со стороны села — там еще не спали.
