– А что про нее рассказывать, я же сказал уже, пусть себе живут...
– Видишь ли, Вовик, – взялся убеждать Турецкий, – Божену тоже похитили, а до того ей угрожали, покушались на нее, ну и так далее. Я просто хотел узнать, что – твое, а что – настоящих злодеев, нужно нам с этим определиться побыстрее. Есть подозрение, что ее похитили те же уроды, что и Жеку Промыслова...
Вовик сфокусировался на Турецком и поморщился, может быть, скорее не от боли, а от воспоминаний о Жеке.
– Чего ты меня агитируешь? Я звонил пару раз, ну говорил ей гадости всякие, что, мол, сука она, что жить ей осталось там два дня или две ночи, спрашивал, как хочет умирать: медленно и мучительно или быстро и больно. Один раз даже чуть не задавил ее машиной, но не смог – в последний момент рука дрогнула, пацифист хренов.
– А когда в последний раз звонил?
– Пару дней назад, из больнички. А она, представляешь, в первый раз испугалась, до того просто трубку бросала молча, а тут как заорет: кто вы такой, наконец, прекратите...
– Стоп, ты из автомата звонил, из того, который в холле? – переспросил Турецкий.
– Я что, даун, что ли? Из манипуляционной, там один внутренний телефон, а другой городской, больничка же крутая, там со связью все о'кей.
– А как же камеры, почему тебя не засекли?
– Кто сказал, не засекли? Повязали, да только я успел.
В палату заглянула симпатичная медсестричка:
– Господин Турецкий, там вас к телефону просят.
Повальные обыски с миноискателями наконец дали результат. На даче у Зинченко (все-таки Зинченко, и тут интуиция Турецкому не изменила!) найден бункер, из которого изъяты три автомата Калашникова, шесть противопехотных мин, шесть пистолетов и целая гора боеприпасов. Хозяин дачи объяснил, что приобрел оружие на всякий случай, никогда им не пользовался и совершенно не подозревал, что его семнадцатилетний сын знает о существовании арсенала, а тем более – шифр кодового замка. ПТУРСов, по заверению Зинченко, было действительно пять, то есть Вовик унес все. Один у него не сработал, второй попал в Кривенкова со товарищи, а еще три оставались в машине, когда его взяли.
– Ну что, Вовик, разъяснили мы твоего друга, – похвастался Турецкий, вернувшись в палату. – Давай колись по порядку: как ты вычислил своего Любимова, зачем тебе Никита родительский тайник выдал, и очень тебя прошу, объясни мне, ради Христа, ну зачем тебе ракеты понадобились, взял бы, что ли, автомат...
– Какой Никита? О чем это ты? – довольно умело разыграл полное непонимание Вовик.
– Никита Зинченко, семнадцати лет от роду, твой коллега по больничке. У него на даче только что обнаружили тайник с оружием, на кодовом замке твои отпечатки пальцев, так что отпираться бесполезно. И глупо. Да и предательством это уже не считается, потому что мы сами все нашли, без твоей же помощи, сечешь? – Насчет отпечатков Турецкий соврал, эксперты только что туда поехали, но не тот тип Вовик, чтобы думать о конспирации, натягивать перчатки и затирать следы.
– Ладно, пиши, начальник, – смирился Вовик. – Ну увидел я этого мудака по телику, когда первый раз смотался...
– Любимова?
– Угу. Какой-то хмырь там выступал на крыльце этого домины, ну около которого я стрелял потом, а Любимов сзади торчал – скалился, козел. И тут я его фамилию вспомнил, пять лет не мог, они мне, козлы, все мозги отшибли, а тут вспомнил. Думал, пробегусь по братанам, ствол найду, а не найду ствол – зарежу или удушу собственными руками. А твой Денис, или как его там, тут же меня и обратно в больничку, хорошо, хоть дозу купил. Я тогда за дозу мог чего угодно сделать, только я ему тогда про Любимова не сказал, много чего сказал, а Любимова себе приберег. А с Никитой мы пыхнули как-то вместе, он и в больничке доставал как-то, он и говорит: застебал папаша-урод, сил нет никаких терпеть, вытащить бы автомат из его сраного бункера и располосовать любимого родителя вдребезги и пополам. Дальше я спросил, он ответил – и про бункер, и про шифр. Тогда меня, конечно, переклинило: я тут парюсь, а этот козел на воле жирует. Дальше ты знаешь. А насчет автомата ты не прав, пулю можно выковырять откуда угодно, а вот из кусочков новых мудаков собирать пока не научились.
31
Турецкий дочитал дневник Долговой и почувствовал острую необходимость проветриться. Домой он отправился пешком, что за последние дни случалось крайне редко. Подойдя к собственному подъезду, он увидел, что его Ирина развешивает на балконе белье: стирку затеяла, – значит, в квартире жара – не продохнуть. Турецкий передумал подниматься и уселся на лавочку. Хотелось пива, но не хотелось вставать. Потом он заметил Нинку, носившуюся с детьми по двору, и просидел, наблюдая за ней, до темноты. Когда стемнело, он позвал ее домой, но Нинка попросила еще пять минут и еще «пять коротких минуточек», ему наконец надоело ее ждать, и он поднялся.
– Где ты ходишь? – справилась Ирина Генриховна.
Что за новости?! – молча возмутился Турецкий. С каких пор Ирка стала интересоваться его перемещениями? Он не спеша разулся и вместо ответа многозначительно указал пальцем вниз:
– Не хожу, а сижу. Что случилось? Меня кто-то ищет? Костя?
– Грязнов звонит каждые пять минут.
– Давно?
– Часа два. Нет, уже три, наверное.
Турецкий выругался про себя. Стоит раз в жизни слегка расслабиться, как на тебе! Выпал из круга событий...
Славка по телефону ничего объяснять не стал, спросил только, где его носит весь вечер, и потребовал, чтобы он немедленно приехал на Петровку.
– Поужинаю – приеду, – недовольно ответил Турецкий.
– К черту ужин! Дуй сюда, бегом! – Грязнов, ничего не объясняя, бросил трубку.
Турецкий все-таки перехватил на скорую руку, предчувствуя, что без бутылки коньяка не обойдется, а Славка потерпит «пять коротких минуточек», не маленький...
Грязнов курсировал вокруг стола. Когда Турецкий вошел, он протянул ему две пары фотографий.
– Вот, задержали четыре часа назад. Устроили маленький конец света в одной отдельно взятой забегаловке. Начальник наряда оказался шибко памятливый, вспомнил ориентировку, которую когда-то Азаров запулил...
Турецкий посмотрел на снимки. Первая пара – отбывающие заключение в кондратьевской спецколонии Тернозов и Петровский, этих он помнил прекрасно. Вторая – задержанные. Один здорово похож на Тернозова, другой – отдаленно на Петровского.
– Попались, голубчики, – сказал Турецкий, чтобы что-то сказать. – Да, а ты омоновца, который охранял Божену, спрашивал?
– Да! Пока тебя носило непонятно где... Опознал уже. По фото еще колебался, а в натуре признал сразу.
– А свидетели с места гибели? Точнее, с места посмертной аварии Сахнова?
– Затем тебя и позвал. Дело вел твой Азаров, если помнишь.
– И что ты предлагаешь? Думаешь, не предъявлять им обвинение в убийстве Сахнова и ждать, пока ФСБ, или кто там еще, проявит к ним интерес?
– А ты хочешь сразу начать кудахтать? Нам тут же пришлют разъяснения из МВД, что эти ребята – бойцы невидимого фронта. Отсюда вывод: их следует немедленно освободить и наградить.
– Посмертно... Сам ты квохчешь, как наседка-героиня, – не остался в долгу Турецкий. – Если не знаешь, как подступиться к ним с делом Сахнова, так и скажи. Я сам займусь. А ты пока коли их в общем и целом.
– «В общем и целом», – передразнил Грязнов. – Хочешь сам попробовать их расколоть? Они даже имен своих называть не хотят – полный отказ. И по картотеке МВД не проходят: не привлекались.
– Надави.
Грязнов, и без того пребывавший в дурном настроении, разозлился еще сильней: