Макарыч

обрывок песни, смех. Он поспешил туда. К людям. К Кольке. Но даже когда вошел в полосу огня, его не заметили.

Макарыч внимательно разглядывал людей. Вот и Колька. Бороду отпустил. Похудел. Загорел. Выглядел совсем взрослым.

Лесник в упор смотрел на него. Но тот пил чай, неотрывно глядел на костер, о чем-то думал. Макарыч ждал. И тут один из сидевших у костра, вставая, натолкнулся на него. Спросил удивленно:

—

Ты, отец, чей будешь?

—

А не много ли по первости знать хошь?

—

Так ты сам по себе к нам пришел?

—

Хвоста с заду не торчить у мине? Знать, не черт принес…

—

И то ладно, — улыбнулся парень. И,

повернувшись сказал: — Ребят, принимай гостя!

Николай не услышал. Он все так же смотрел на огонь. Макарыч подошел к нему, сел рядом.

—

Здоров будешь!

Парень оглянулся. От неожиданности чуть не выронил кружку.

—

Ты как? Когда пришел?

—

Только што. Наведать пришел. Не сгонишь?

Колька покраснел, А придя в себя, ответил:

—

Все злишься?

—

Я не за тем, — обрубил Макарыч.

—

А что случилось? — насторожился Колька.

—

О

т

Зои ничево не получал? Сказывають, приболела.

—

Простыла, наверно?

—

То Богу ведомо.

—

Откуда услыхал? Она же далеко, — спохватился парень.

—

Земля не без слухов, — уклонился от ответа

лесник.

—

Я в слухи не верю.

— Можа, так и лучче. Токо худо с девкой-то.

—

Ты что, видел ее? — усмехнулся Колька.

—

Не доведетца с ей свидетца мине.

—

Почему?

—

Тибе не нужон, а ей подавно.

—

Все от тебя зависело.

—

Што от мине

и

стребовалося, я исделал.

—

То верно.

—

Чево верно-то? В науку зря тя пустил. Не в ту сторону ты ее уразумел!

—

При чем тут Зойка?

—

Нынче бы жили в ладу. В достатке, при детве…

—

Все о своем?

—

Об чем жа! Непутно живешь!

—

Как умею.

—

На, читай, — сунул Макарыч письмо. Колька подсел поближе к костру. Побежал

в

спотычку

 глазами по строчкам. Достал папиросу. Долго не мог прикурить. А потом тихо отошел в темноту. Он не видел Макарыча. Обхватив руками голову, сидел долго, неподвижно. Может, впервые ругал себя.

—

Коля! — взял его за плечо Макарыч.

—

Что?

—

Будь мужиком. Можа, оно и не так мине б надобно. Да што типерича. Знать, не судьба вам.

—

Эх, отец, отец, да не в судьбе тут дело.

—

А в чем?

—

В случайности.

—

Мало ль хто нам люб! Я ж всю жисть хранцужинку хотел. Мине ж ее и в глаза видить не привелося. Спасибо хочь Марью сосватал. Так ба и вековал безбабным. А дед твой — вспомни!

—

Что дед? Живет и в ус не дует!

—

Давно ли?

—

Кто же виноват?

—

Судьбина. Не от нас она. Нихто не уразумеит, иде башку свернеть. Срок кончины не почуит. С таво письма Марья чуть не преставилась. Еле выходил.

—

Как она теперь-то?

—

Жива, слава Богу.

—

Не везет нам с тобой.

—

Как знать? Мине от судьбины боле нечева просить. За все благодарствую ее. И за худое, и за доброе.

—

Много ль доброго повидал? — усмехнулся парень.

—

А все мое.

—

Неласков твой Бог, коль оплеухи одни тебе отпускал.

—

За грехи наказывал.

—

За что же у Зойки жизнь отнял?

—

То ему видней.

Колька порылся в карманах, что-то достал. Зажег спичку. Макарыч глянул через плечо. С фотографии, словно живые, смотрели на него глаза Зойки. Казалось, девчонка улыбалась ему. Конечно, вон и губы приоткрыла. Но спичка погасла. Колька уронил голову на руки, плечи его задрожали.

Макарыч сидел рядом. Знал: теперь лучше помолчать. Утешить, помочь тут нечем.

Колька скрипнул зубами. Застонал. Заругался. Солоно, по-мужичьи кляня себя, свою неуверенность.

—

Охолонь, Коля. Нешто этим подможишь? Сибе растравишь. А проку? Да хочь болячки в кровь избей, девку из земли не воротишь.

—

Что ж мне делать-то теперь, отец?

—

Слухалси б ране! Вот чиво! Рано

петушитца

помыслил. Кабы не то, а нынче што ж? Свет на етом не кончаитца.

Колька надорванно вздохнул.

—

Пошли-ко спать. Время-то оно и не то лечить. А те и отдыхнуть не грех, — позвал Макарыч.

Но заснуть в эту ночь лесник так и не смог. В душной палатке набилась куча комаров. Они

в

изжали тонко, пронзительно. Да еще Колька стонал во сие. Вскрикивал. Макарыч вздохнул и укрыл его курткой.