Макарыч

Макарычу стало неловко от этих слов. А тот, что со шрамом, словно вспоминая что-то, глядя в огонь, продолжал:

Ты меня ждешь

И у детской кроватки не спишь,

А поэтому знаю, со мной

Ничего не случится.

—

Так у нево дите?

—

Сын где-то. Жену убили. Мальчонку ищет,

одними губами ответил Колька.

—

А што с им стряслось на хронте?

—

В голову ранило осколком.

—

Матерь Божия, заступница! Эдакай молодой.

Колька приложил палец к губам, попросил помолчать.

Макарыч смотрел на ребят. Видел их виски, тронутые сединой. Тот, что на войне потерял руку, старался незаметно спрятать полупустой рукав рубашки. О чем он думал? В воспаленных глазах застыло какое-то воспоминание. Вот он отполз от костра в темноту, и долго-долго там, неподалеку, высвечивал огонек дрожавшие губы.

«Вот ужо и вас опалила судьбина. Могильнай пепел исхолодил. За што жа так-та? Разе повинны в чем пред Господом? Почитай, не всяк мужик эдакое стерпел. Ишо и человеком остался, — думал Макарыч, глядя на парня со шрамом. — Я-то, колода гнилая, ишо серчать на их удумал, уйтить хотел. Оне жа, глядишь, не зря не схотели мине с собой брать. Штоб не видил я, как им приходитца».

Когда все разошлись по палаткам, Колька позвал Макарыча. И там, вдали от всех, поведал ему короткую историю отряда. После которой тот долго ворочался, не мог уснуть.

Да, Колька оказался в отряде единственным, кого война обошла. Об остальных парень говорил так, как никогда ни о ком не рассказывал:

—

Познакомился я с ними случайно. За месяц до отправки по направлениям. Они-то мне и сказали, что им в отряд человека надо. А потом учитель мой из техникума посоветовал к ним…

Парень помолчал. Чему-то улыбался. Вспоминал. Макарыч ждал.

—

Я поначалу козырем ходил около них. Мол, вся грудь в елках. Что-что, а тайгу лучше себя

знаю. Сыном потомственного охотника величался. О тайге им рассказывал. Страху пытался напустить. Да только в первую ночь, когда спать стали ложиться, глянул, а у Андрея вся спина в рубцах. Да в шрамах. Сапоги стянул, а вместо ноги деревяшка. Протез. Спросил, а он усмехнулся и говорит: «Подростком в уссурийской тайге вместе с дедом женьшень искали. Там на тигра нарвались. А ногу в войну отчекрыжило». Боялся, что из-за нее в тайгу вернуться не сможет. Ну, а Мишка-рыжий, его лимонкой зовут. За то, что круглый такой, ему и вовсе не повезло. На фронт добровольцем ушел. Семнадцати не было. Сквозное в легкие получил. И теперь, как непогода, кровью исходит. В отряд пришел потому, что до войны в геологическом техникуме учился. Так что все они тайгу знают не хуже меня. Л в жизни куда больше повидали. Родни нет у них. Я баловень по сравнению с ними. Не сразу они открылись. Мне за свое бахвальство потом в глаза стыдно было смотреть.

—

То не твоя вина, што на хронт не попал.

Можа, тибе и не то доведетца спытать. Так много люду сгинуло. А уж здравия и тово боле полишились. Мине не мене тваво кажнаво жаль. Все ж знай наперед: седни ево судьбина ударила, взавтре тибе и ношибче могеть зашибить. Потому особливо в тайге надоть друг дружку беречь.

—

Они меня уже сберегли.

—

А че приключилось?

—

В воронку затянуло. Чуть не утонул.

—

Иде?

—

На Черной.

—

Как жа ты?

—

На лодке перекинулся.

—

Один?

—

Если б один, не сидел бы сейчас с тобой.

—

Хто ж подмог?

—

Андрей.

—

Дай Бог ему здравия… Вдругорядь пооглядней будь.

—

Теперь уже вряд ли так случится. Обещают со дня на день вышку дать.

—

За што жа? Колька? Чево сотворил?! —

побелел Макарыч.

—

Ничего не сделал. А ты про что?

—

А на што вышку вам дають?

—

Бурить. Буровую вышку.

—

Тьфу! Ох, бес побери. Я про другую

вышку-то помыслил.

—

Да что ты? — рассмеялся Колька, поняв,

чего испугался Макарыч. — Бурить скоро будем. Ты хоть придешь посмотреть?

—

Я ишо хрещанай. Лишний грех на душу брать не стану.

—

Какой же это грех? Ты грибы тоже из

земли

берешь. Так и мы.

—

Грибы-то мине сама тайга даеть. За ими в земь не лезу, как вы удумали.

—

Так то нефть. Ее кружкой не черпнешь. Да

и

на каторге ты уголь из земли брал. Из карьера.

—

То не своей волей. Нехай ба ведмеди ево

ели.

Кабы не каторга, я ба тот карьер и смотреть не стал ба!

 —

Не сердись

отец. Не хочешь, не приходи.

—

Можа, и добирусь. Но не на вышку. Я под

ей

три раза был. А тибе изведать станетца… Доберусь.

—

Ты мне ни разу не говорил, что под

расстрелом был.

—

То долгая байка.

—

Нам спешить некуда.

Макарыч опустил голову, ломал в руках хрупкую ветку.

—

Чево тибе? Мине и годов-то ужо нимало. Грехов поболе, чем мошкары в тайге. Нешто припомнишь. Ежли их собрать, да зараз, я, почитай, худче всякой нечисти. За все нынче крест несу и ответ держать стану, кады кончусь.

—

Неужели столько грехов у тебя?

—

Больно много набралось. С эдаким земля не примет. Так и останетца моя душа бесхознай. От ей сам сатана отрекетца. Мине ж смерти никакие не берут. Дажа пуля не взяла.