Макарыч

холодное. Штоб враз за сердце. Лето, оно мине — как баба, идешь — середка млеит. Ветер и тот девкой к губам льнет. Облапит, шарит по тибе, голубит. Зима и таво ядреней. Ровно полюбовница. С ей сторожко надоть. Уложить под сугроб. Рукой белой, метельной обымет, грудью наляжит, но тепло ее, што цвет борца. Могилой дохнет. Зато в пути жгеть. Лезить, шшиплить повсюду. Заигрывает, стерва. Морозом поит заместо спирта. Рожу в румяна измажет целовамши. За то и по душе мине она. Весна, она што? Вода теплеитца чуть, што из-под Орла моча. Все склизкое, мокрое, грязное. Всякой твари по весне лишь забот прибавляитца. Кажна мошка в енту пору слезы горючии льет: от работы, от забот. То баба аль мужик худыи достались. Жратвы нет досыта. Все суетятца. Не по мине она.

—

А осень чем забидела?

—

Ну ее! Она — што баба хворая. Все с виду

в

ей имеитца, а все без проку. То в гниль упало, то сырость поела. Да ты поглянь — вот она. Вся обдерганная, ровно от своры кобелей сбегла. Срам единай. Все мужнины рубцы наружу выставила. Всю голь. Не-е, не по сердцу эдакое. Я подогретое, как остылое, завсегда не терпел. Нехай печенку жгеть, зато знамо — мое первое. По мне так век той весны да осени не будь.

—

То ты зря.

—

Кому што. Кому попадья, а кому и попова дочка, — прищурился Макарыч.

—

Нет то поповское чадо с летом сравнится?

—

О-о, ишо как! В их, бесовках, весь жар и хмель упрятан.

—

В благочестии растут-то?

—

В чем?

—

В Божьим почитании.

—

Хто те натрепалси? Оне, стервы, одним

глазом на лик Божий, другим на срам мужичий. И в голове их не молитвы, а блуд единай.

—

Видал ты эдакое?

—

Не только видывал…

Греховодник ты, ей-Богу.

—

На то мужиком рожжен.

—

Как в Бога веришь-то?

—

Ен тута ни при чем. Люд весь грешнай.

Господь сам про то ведаит. Не мене мово. А верю в ево, потому как знаю: так надо!

—

Божьих чад про што хулишь?

—

Не Божье оне, человековы. Усек? Грешное

от

грешнова происходить. Про то всем знамо.

—

Так ты все на свете охаешь.

—

Не мели пустое. Зазря никаво не забидел,

поднялся Макарыч.

Акимыч нехотя поплелся следом за ним.

Но вот Макарыч остановился. Присел на корточки перед муравейником. Тревожно охнул:

—

Зима ноне рано лягеть. Вона мураши свой дом заделали пошти.

Акимыч поглядел, как мелкие букашки уже залепили свой муравейник глиной с хвоей. Утеплили его со всех сторон. Во главе со старейшиной обход делали. Он работу принимал. Кой-где останавливался. Лапами махал. Ругался.

—

Што барин!

—

Не глумись. Старой младость жисти поучает.

Макарыч осерчал не на муравья. В эту осень он мало что успел. По примете узнал, что скоро снег ляжет.

—

Думал, Колька с науки придеть, подможить.

—

С них подмоги, што с козла молока. Не допросися.

—

Господь с им.

—

Хочь бы сами жить путево смогли.

—

Как получитца. С мине теперя ни

советчика,

ни поводыря не исделаишь. Дотянуть ба, покуда ен втору науку одолеит.

—

Поглянешь ишо, как он в ней мозги изгадит, — обрубил Акимыч, — я до таво дожить не хочу.

В зимовье они пришли засветло. Марья у печки возилась. Авдотья в избе прибирала. Скоблила лавку.

—

Заждались али поминки справили? —

подошел Макарыч к жене.

—

Ох, отец, долго как ты блукал. Акимыча,

поди, совсем поизвел, нас истревожил. Тут без тебя

день годом тянется. Полон дом вестей всяких. А вас нет и нет. Как сгинули. Авдотья плачется. Негоже так. Хоть не про меня, про них подумай. Ить совсем старые они.

—

У Авдотьи внутрях мокроты поболе, чем у неба дождя.

—

Бездушнай ты, Макарыч. Ить Колька уже два письма прислал. Покуда вы блукали, — отозвалась Авдотья.

—

За

п

ару-то днев?

—

Оне вечор пришли.

—

Чево прописал?

—

В городи учитца. На высшево бродягу. Сказываит, вроде все ладно у ево. Токо с харчами худо. Прописал, што комнату получил, на двух с кем-то.

—

А ишо?

—

Другое ево кампанейник пишить. Колька, мол, захворал. В больнице с простуды слег.

—

Иде ен учитца?

—

В Иркутске. Сказывают, город хороший. Да голодно в ем нонче. Поди, с одежой худо. Теплово ничево не взял. Вот и прихворал.

—

Надо послать ему деньгу в подмогу.

—

Воля твоя, — тихо поддакнула Марья.

—

Не балуй Кольку-то. От сибе последнее оторвешь. Ему же — на гульбу. Мой так делал.

—

Покуда млад, нехай ево. Хочь за наше неувиденное поживеть в утеху сибе.

—

Как бы то в горе не обернулось опосля!

—

Чево каркаишь? С мине свово хватило. С тибе подмоги малому не испрошу.

—

Одново я выходил. Гляжу — и этот такой же.

—

То не ведомо. Заранее не хули.

—

Волка по клыкам видать.

—

Ну, будя! Ишо чем порадуишь? — спросил Макарыч Марью.

—

С сельсовета тебе бумага пришла. Приехать просят, награду сулят за