– Добрые, – вздохнул мужчина. – Ладно, садитесь за стол. Я только сполосну руки.
Я слышал плеск воды за перегородкой. Отец, это отец исчезнувшего Гакорда, ухал и фыркал, словно страшился утонуть в пригоршне воды, а когда появился на пороге освеженный, с чистым лицом, в комнату уже входили его сыновья, что значит – мои братья.
Заслонка печи стукнула, в спину пахнуло жаром. Мать поставила на середину стола чугунок с наваристым супом, все чинно ждали, пока разольет по мискам огромным половником, потом смотрели на отца. Тот прошептал благодарственную молитву, опустил ложку в миску, попробовал, взял щепотку соли с блюдечка. Посолил, размешал, попробовал снова, сказал благосклонно:
– Прекрасно, мать!.. Ты готовишь все лучше и лучше.
Он кивнул детям, все разом застучали ложками. Вполголоса переговаривались, в этом доме нет правила: пока я ем – я глух и нем, такое лишь в домах, где из одной миски, там болтливый останется голодным, а здесь можно не спеша, не обжигаясь, переглядываясь с братьями.
Я ел с трудом, никогда еще не ел ничего подобного безвкусного, где мало соли, совершенно нет перца, аджики, где не знают лаврового листа и прочих пряностей, которых я и сам не знаю, но от которых еда становится удовольствием. Справа от меня Хески, сильный и крепкий Бифун, старший брат, справа – Говард, так его назвал Хески, Говард моложе меня, а дальше Шерт, самый младший. По ту сторону отец и единственная сестра, Исиглаза, красивая, бойкая, смешливая, возможно, даже самая озорная в деревне.
Моя ложка двигалась все медленнее и медленнее. Странно, дико, но я в самом деле ощутил, что я дома, что это моя семья. Там, в прежней жизни, с этим не повезло: родители развелись рано, я жил то у них по очереди, то у бабушки, потом пошли члены семьи, которых здесь называют отчимами и мачехами, а там принято вежливо именовать по имени-отчеству. Мелькали, как доски в заборе, я вскоре стал путать их лица, но еще в школе с облегчением узнал, что только у одного на всю огромную школу родители сохранились подлинные, а все остальные дети – дети более продвинутых родителей.
И вот сейчас я ощутил, что эта женщина и этот мужчина – настоящие родители этих здоровенных парней и девушки, что дети с ними с момента рождения, что никогда других людей им не приходилось называть родителями. И что я… я тоже их сын, а это мои братья… как я всегда хотел, чтобы у меня были братья! – это моя сестренка, это мой дом, мой мир…
И вот надо сказать этим добрым людям, что я только проездом, поем и покину деревню, больше не увижу их добрые спокойные лица, всегда уверенные, исполненные доброты и ласки.
Мать собрала пустые миски, на столе появились высокие глиняные чашки с цветочками на боках. Исиглаза выскочила и принесла из подвала большой кувшин с охлажденным отваром из яблок, на что мать сказала ласково: спасибо, доченька.
Сердце заныло. Мир рыцарей и принцесс тает, кажется все призрачнее, а вот это – реальность, здесь все добротное, весомое, все можно потрогать, это мой мир, а за стенами дома – родная деревня, всех здешний Гакорд знает, его все знают, даже за пределами деревни мир все еще не чужой: оттуда появляются торговцы, странники…
Повеяло холодом. Я поежился, еще не понимая, что так заледенило кровь. Потом в голову ударило как обухом: король, орки, драконы, колдуны и маги, а также всевозможная нечисть. Они тоже из этого привычного мира. И вот сегодня я столкнулся с неким налоговым инспектором, но сам не дал взятку и не дал ее дать бедным крестьянам. Эти существа – реальность.
– Отец, – сказал я с усилием, – у меня к тебе разговор.
Отец испытующе посмотрел в побледневшее лицо, как он считал, родного сына. Кивнул:
– Хорошо. Пойдем ко мне в мастерскую.
Я поднялся, в спину уперлись встревоженные взгляды братьев и сестры. Я с чувством вины подумал, что никто не обиделся, что от них что-то скрывают, все просто встревожились за меня.
На пороге отец обернулся:
– А матери твои тайны можно? Мне бы не хотелось без нее.
– Да-да, – ответил я торопливо, – да, мама… да…
В сарайчике вкусно пахло стружками. Кроме столярного верстака и множества оструганных досок, в мастерской широкая лавка, пара табуреток, ведра со столярным клеем, полки с рубанками, стамесками, пилами всех размеров, мотками бечевки…
Я видел встревоженное лицо отца, а мать даже побледнела, чувствуя беду.
– Давайте сядем, – взмолился я. – Ничего особенно страшного не произошло… Но я не знаю, что делать…
– Говори, – велел отец.
– Я не могу сказать всего. Сейчас я уеду, так надо. Так уж получилось, я не смог отказаться, когда меня попросили об одной услуге. Мог бы, но меня поймали на «слабо», так что приходится спешить. К тому же слышал, обо мне уже расспрашивали какие-то люди. Неприятности могут задеть и вас…
Пока я рассказывал, перед глазами снова ожили и налились красками скачущие всадники, доспехи рыцарей, гневный крик орка, я услышал, как наяву, конский храп и топот, зловещий лязг покидающего ножны меча, злые голоса людей, привыкших повелевать, а также хруст меча, когда рассекал черепа и хребты морских чудовищ.
Мать охнула и стала белой как полотно. Отец встал, хотел что-то сказать, но рухнул на лавку, будто его ударили под колени.
– Так что, – закончил я несчастным голосом, – мне придется… Если останусь, то и сам не сохраню голову, и на вас наведу беду. Меня будут ждать до утра.
Отец вскинул голову:
– Кто?
