совсем.
Тем временем Горес не сводил с неё глаз, спрашивая настороженными ушами и яркими глазами, что дальше. Он и подтолкнул её к мысли о женщине, которая потеряла свою собаку: Пайпер Либби. Пайпер могла бы её принять и положить спать, не лезть ей в уши своей болтовнёй. А переспав ночь, Джулия вновь вернёт себе способность мыслить. Даже что-то понемногу планировать.
Заведя «Приус», она поехала к церкви Конго. Но пасторский дом стоял тёмный, а к дверям была пришпилена записка. Джулия вытянула кнопку, понесла бумажку к машине и в кабине, при тусклом свете, прочитала записку.
«Я пошла в госпиталь. Там была стрельба».
Из Джулии вновь вылетело причитание, но как только к ней присоединился Горес, стараясь подпевать, она заставила себя прекратить скулить. Она перевела рычаг на задний ход, потом вновь поставила в нейтральное положение, чтобы возвратить записку туда, где она её нашла, на случай, если кто-то другой из прихожан, придавленный весом целого мира на его (или её) плечах, придёт искать помощи у последнего в Милле духовного лица.
Итак, куда теперь? К Рози, в конце концов? Но Рози уже, наверняка, спит. В госпиталь? Джулия бы заставила себя пойти туда, несмотря на пережитое потрясение и измученность, если бы это послужило какой-то цели, но теперь, когда нет газеты, в которой она могла бы написать о том, что там случилось, не было никакого смысла натыкаться на какие бы то ни было новые ужасы.
Она сдала задом на улицу, а там повернула вверх по городскому холму, не задумываясь, куда направляется, пока не подъехала к Престил-Стрит. Через три минуты она уже припарковалась на подъездной аллее усадьбы Эндрии Гриннел. И в этом доме также было темно. Никто не ответил на её деликатный стук. Не имея возможности знать, что Эндрия сейчас лежит в своей кровати на верхнем этаже, погруженная в глубокий сон впервые с того момента, как отказалась от таблеток, Джулия решила, что она или пошла домой к своему брату Даги, или проводит ночь с кем-то другим.
Тем временем Горес сидел на половом коврике и смотрел вверх, ожидая от неё какого-либо руководящего жеста, как всегда. Но Джулия была слишком опустошённая, чтобы руководить, и очень утомлённая, чтобы двигаться ещё куда-нибудь. Она была почти уверена, что слетит где-то с дороги и убьёт их обоих, если отважится вновь куда-то ехать.
И думала она сейчас не о сгоревшем доме, в котором прошла все её жизнь, а о выражении лица полковника Кокса, когда она спросила у него, не бросили ли их на произвол судьбы.
«Отнюдь, — ответил он. — Абсолютно нет». Но, проговаривая эти слова, в глаза ей он старался не смотреть.
На крыльце стояла деревянная садовая кушетка. Если надо, она может и на ней подремать. А может…
Она толкнула двери, они оказались незапертыми. Она поколебалась, а Горес нет. Безоговорочно уверенный в том, что его хозяйка всюду свободно вхожа, он моментально направился в дом. А за ним и Джулия на другом конце поводка, с мыслью: «Теперь решение принимает мой пёс. Вот как оно стало».
— Эндрия? — негромко позвала она. — Эндрия, ты дома? Это я, Джулия.
Наверху, лёжа на спине, храпя, словно какой-то водитель-дальнебойщик после четырёхдневного рейса, Эндрия шевелила лишь одной частью тела: левой ступнёй, которая ещё не устала от своего спровоцированного очищением организма, дёрганья и дрыганья.
В гостиной было темно, но не так чтобы полностью; Эндрия оставила в кухне включённой питающуюся от батареек лампу. И запах здесь стоял. Окна были настежь, но без сквозняков смрад блевотины не выветрился полностью. Кто-то ей говорил, что Эндрия заболела? Что-то о гриппе?
«Может, это и грипп, но с не меньшим успехом это может быть абстинентный синдром, если у неё закончились те её пилюли».
В любом случае, болезнь является болезнью, а больные люди не любят быть одинокими. Итак, в доме пусто. А она так утомлена. В конце комнаты стоит хороший длинный диван, он её манит. Если Эндрия придёт домой завтра утром и увидит здесь Джулию, она её поймёт.
— Возможно, даже предложит мне чашечку чая, — произнесла она. — И мы вместе посмеёмся с этого приключения. — Хотя возможность смеяться по любому поводу, в любом будущем, казалась ей сейчас нереальной. — Иди сюда, Горес.
Она отцепила поводок и направилась через комнату. Горес не сводил с неё глаз, пока она, примостив себе под голову подушку, не улеглась на диване. И тогда пёс и сам лёг, положив нос на лапу.
— Хороший мальчик, — произнесла она, закрывая глаза. И сразу увидела перед собой Кокса, как тот избегал её взгляда. Потому что Кокс считал, что они будут оставаться под Куполом очень долго.
Но тело имеет понятие о жалости, которое неизвестно мозгу. Джулия заснула с головой меньше чем в четырёх футах от того коричневого конверта, который этим утром ей старалась передать Бренда. Где-то позже на диван запрыгнул и Горес, свернулся у неё в ногах. Такими и увидела их Эндрия, когда спустилась вниз утром двадцать пятого октября, определённо чувствуя себя лучше, чем в течение многих последних лет.
16
Их было четверо в гостиной Расти: Линда, Джеки, Стэйси Моггин и сам Расти. Он налил каждому по стакану холодного чая, а потом изложил всё, что узнал в подвале похоронного салона Бови. Первый вопрос прозвучал от Стэйси, сугубо практичный.
— Ты не забыла там запереть?
— Нет, — ответила Линда.
— Тогда дай мне ключ, надо положить его назад.
«Наши и не наши, — подумал Расти вновь. — Вот о чём будет идти этот разговор. Уже об этом речь идёт. Наши тайны. Их власть. Наши замыслы. Их планы».
Линда отдала ключ, потом спросила у Джеки, не имела ли она каких-нибудь проблем с девочками.
— Никаких судорог, если это тебя беспокоит. Спали, как ягнята, всё время, пока тебя не было.
— Что нам теперь со всем этим делать? — спросила Стэйси. Маленькая, но решительная женщина. — Если вы хотите арестовать Ренни, мы должны вчетвером убедить Рендольфа это сделать. Мы, трое женщин-офицеров, и Расти, как действующий патологоанатом.
— Нет! — воскликнули в один голос Джеки и Линда. Джеки решительно, Линда испуганно.
— У нас есть только лишь предположения и никаких доказательств, — объяснила Джеки. — Я не уверена, что Рендольф нам поверил бы, даже если бы мы ему показали сделанные камерой слежения снимки, на которых Ренни ломает шею Бренде. Они с Ренни сейчас в одной лодке, плыви или тони. И большинство копов станут на сторону Пита.
— Особенно новые, — добавила Стэйси, утопив пальцы в копне своих белокурых волос. — Большинство из них не очень смышленные, но довольно нахальные. И им нравится носить оружие. К тому же, — она наклонилась ближе, — сегодня появятся то ли шестеро, то ли восемь новых. Всего лишь старшеклассники. Глупые, и сильные, и преисполненные энтузиазма. Меня они пугают не на шутку. Даже больше, Тибодо, Ширлз и Джуниор Ренни расспрашивают новичков, кого бы они могли посоветовать ещё. Пройдёт пару дней, и полиция уже перестанет быть полицией, она превратится в армию подростков.
— Значит, никто нас не захочет выслушать? — спросил Расти. На самом деле без иллюзий спросил, просто желая подвести черту. — Совсем никто?
— Генри Моррисон, возможно, — сказала Джеки. — Он понимает, что происходит, и ему это не нравится. А что касается других? Они будут делать, как все. Отчасти потому, что напуганы, а отчасти потому, что им нравится власть. Такие ребята, как Тоби Велан или Джордж Фредерик, никогда прежде её не имели; а ребята на подобие Фрэдди Дентона просто падонки.
— И что это должно означать? — спросила Линда.
— Это означает, что мы пока что должны держать рот на замке. Если Ренни убил четырёх людей, он
