Тогда Карантин отдавал то оружие, что у него было с собой, и беседа заканчивалась. Один раз его оглушили его же кастетом, один раз покупным телескопом[122] и дважды отпиздили собственноручно сделанными Карантином нунчаками, к которым он питал особую слабость. Увидав, что слава уличного бойца от него ускользает, Шанин вновь с удвоенными силами принялся за колдовство. Мы с Барином знали об этом и решили воспользоваться моментом. Взяв у младшего брата Дурмана трэшерскую феньку в виде крылатого черепа на шнурке, мы отправились на встречу с Карантином. Местом встречи назначили крышу близлежащего детского сада, на чердаке которого у Дурмана было оборудовано нечто вроде летнего штаба. Предварительно Дурман позвонил Шанину и сообщил, что с ним ищут встречи ученики известного питерского мага Артема Коваля.[123] Этот господин якобы увидел Карантина через астрал и послал меня с Кузьмичом для знакомства и чтобы показать ему крылатый амулет. Мы придумали сказать, что амулет наш учитель нашел во время путешествия по Вепсе,[124] но сам оказался не в силах постичь его страшную, глубоко сокрытую суть.
Привыкнув в Питере к буйству колдовской фантазии, мы ожидали многого — но Карантин жестоко нас разочаровал. Ему неведомы были путешествия по мирам, даже про астральное зрение он толком ничего не знал. Выслушав нашу легенду, он наморщил лоб и дал нам следующий совет:
— Возьмите блюдце с молоком и бросьте туда чернослив, излюбленную пищу демонов, — предложил Карантин. — Затем подвесьте над этим амулет и смотрите на молоко. Закрутится молоко по часовой стрелке — сила амулета добрая, а если напротив закрутится — злая. Мы были очень недовольны таким примитивизмом. Тогда Карантин решил продемонстрировать нам свою мистическую осведомленность и сделать нас сопричастными дьявольских тайн.
— Мне ведомы, — важно заявил Шанин, — имена Князей Ада.
Тут мы насторожились и стали наблюдать за Карантином очень внимательно. Солнце уже скрылось, и в наступившей московской ночи по сторонам двухэтажного здания темнели сумрачные громады жилых домов. Рубероидная крыша щедро отдавала запасенное за день тепло, вместе с ним вверх поднимался запах смолы и ток нагретого воздуха. Мы сидели на крыше кружочком и смотрели, как готовится провозгласить адское откровение Карантин — выпрямив спину и поджав губы, с выражением лица, будто у римского сенатора.
— Первое имя, — начал Шанин, — суть Бегемот! Второй суть Питон, а третий…
— Суть Тритон! — перебил его возмущенный этой ахинеей Барин, и из-за него мы так и не узнали, кто, по мнению Карантина, был третий из правящих в Аду иерархов.
Момент был потерян, а Карантин неожиданно заподозрил неладное. Тогда пришлось Дурману, лучше нас его знающему, успокаивать Шанина и направлять разговор в новое многообещающее русло.
— Вот ты, Кирилл, показывал мне однажды кату против девяти противников, — подмигнув нам, обратился к Карантину Дурман. — Может, покажешь парням?
— Охотно, — легко согласился Шанин, не потерявший еще надежды произвести на гостей из Питера впечатление. — Почему бы и нет?
Встав посреди крыши, Карантин на время застыл — неподвижно, с опущенными вниз руками. Затем он принялся вращать по кругу головой, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Вместе с этим он принялся лупить руками по воздуху без всякой системы, подпрыгивать, выписывать коленца и наносить удары ногами. Делал он это с всевозрастающей скоростью, и под конец совсем потерял направление движения и ориентацию в пространстве. Под конец каты голова у Карантина закружилась, его повело, и неожиданно он оказался у самого края крыши. В следующий миг он оступился и обрушился вниз. В падении Шанин попытался уцепиться за створ водосточной трубы, но не удержался и упал со второго этажа прямо на кучу строительного мусора. Его фигура мелькнула и скрылась среди гнилых досок и колотых кирпичей, поднялась пыль — и больше мы Карантина в той поездке не видели.
— Так что вы думаете? — спросил Дурман, описывая нам перипетии жизни Шанина за минувший год. — С ним знаете какая хуйня приключилась из-за нунчак? Ох, до чего же занятный вышел случай!
Как-то раз, явившись в прошлом году на Эгладор,[125] Карантин прихватил с собой очередные нунчаки и был схвачен вместе с ними нарядом бдительной московской милиции. В свое оправдание Шанин заявил, будто бы его нунчаки не являются холодным оружием, так как он сделал их сам. Ментовская экспертиза с мнением Карантина не согласилась, и Шанина обвинили в ношении, а заодно, с его слов — и в изготовлении холодного оружия ударно-дробящего действия. Учитывая некоторое недомыслие и молодость подсудимого, судья решил впаять Карантину условно, но Шанин ему такой возможности не дал. Он обратился к судье со следующим заявлением — нунчаки, ношение и изготовление которых ему инкриминировалось, холодным оружием не являются!
— Как же так? — удивился судья. — Вот акт экспертизы и…
— Они не могут никому повредить, так как они заколдованы мною соответствующим образом! — перебил судью Карантин.
— Вы это серьезно? — спросил ошеломленный судья.
— Вполне! — ответил Карантин, и тут же принялся объяснять, как именно заколдованы его нунчаки. Послушав его пять минут, судья отказался от своего первоначального решения. Вместо условного осуждения Карантина принудительно госпитализировали в психиатрический стационар им. Кащенко — как невменяемое и нуждающееся во врачебном наблюдении существо. Карантина направили болеть на «тюремное» отделение, где он провел семь долгих месяцев в бесплодных сожалениях о том, что не согласился вовремя на предложенную «условку». Там с Карантином приключилось еще кое-что, заслуживающее нашего внимания.
Л юди на тюремном отделении отдыхают разные, и дураков вроде Шанина там не так уж и много. Жизнь в дурке нелегкая и проникнута отголосками зоновских понятий, все происходит за семью решетками и девятью замками. Оттого и узнать, что творилось там с Карантином на самом деле, возможным не представляется. Но по освобождении своем из этой юдоли скорби Шанин принялся расхаживать по родному двору и похваляться, будто бы был назначен тюремной братвой на почетную должность.
В доказательство этого он показывал заинтересовавшимся носовой платок, густо изрисованный авторучкой. Дополнительно Шанин пояснял на словах, будто бы это пожалованная ему смотрящим по дурке «малява»,[126] назначающая его «переводящим из масти крысы в масть петуха».[127] Суть этой должности заключается в следующем: провинившегося заключенного подводят к Шанину и ставят на колени, а Карантин «опускает» его, ловко проводя ему хуём по губам.
Независимо от того, измыслил ли Карантин для себя эту должность, или в тюремной дурке и вправду наказывают хуём, но общаться с Шаниным во дворе совсем перестали. Собственное место Карантина в общественном мнении располагалось теперь где-то между «крысой» и «петухом»-теми двумя мастями, посредником между которыми он сам себя обозначил.
— Я от этого, — резюмировал Дурман свою речь, — просто охуеваю!
— Угу, — кивнул Барин, — не ты один. Набери-ка его номер, давайте прогуляемся. Мне здорово охота снова на него поглядеть.
Местом для прогулок выбрали ночной парк Кузьминки, а конкретнее — побережье одного из озер. Ирка, в соответствии с заранее подготовленным планом противокарантинных мер, подошла к берегу и потрогала босою ногою воду.
— Теплая! — удивленно произнесла она. — Блин, жалко! Эх вы, мужики — плавать-то никто из вас не умеет!
— Как это? — как по нотам возмутился Карантин. — Я умею, и причем неплохо.
— Да? — Ирка подошла к нему поближе, призывно глядя на воду. — Покажешь? Покуда Карантин раздевался и залезал в воду, мы с Барином стояли неподвижно. Шанин разделся совершенно полностью, гордо выпятил грудь и, иногда оглядываясь на Ирку, полез в водоем. Бросившись в воду, он начал грести и принялся быстро удаляться от берега — и вот тогда мы поняли, что час для нашей затеи настал.
Схватив принадлежащую Карантину одежду, мы отнесли её в сторону, набили камнями и утопили. Мы оставили Шанину только нунчаки и голубую футболку, чтобы прикрыть наготу. После этого мы принялись с громкими криками бегать по берегу озера и звать Карантина.
