ожидал дальнейшего. Это ли не чудо: услышать голоса, доносящиеся из Парижа, Рима, Берлина, Лондона.

Как только окончилась лекция, техники включили аппаратуру. Сквозь треск атмосферных разрядов затараторила морзянка, к ней примешались какие-то завывания и посвисты, и вдруг сквозь все эти многослойные шумы отчетливо пробился иноземный голос.

—   На приеме Париж! — возвестил один из техников.

Голос успел произнести всего несколько слов, а затем оборвался, умолк, и вообще все шумы умолкли: как видно, нарушился какой-то контакт в проводах, идущих к  громкоговорителям.

Столпившись посреди манежа, техники стали озадаченно смотреть под купол. Высота-то какая: без сноровки не осилишь. Сорвешься — костей не соберешь.

И тут на выручку растерявшимся техникам неожиданно пришел молодой человек, как выяснилось позднее — воздушный гимнаст, по счастливой случайности в этот вечер задержавшийся в цирке.

Ах, как обрадовались ему! Как стали его обхаживать!.. Ненадолго покинув зал, молодой человек переоделся и вернулся в темном репетиционном трико. Он освободил веревочную лестницу, привязанную к боковому столбику, и она, описав размашистое полукружье, повисла над манежем. Ловко подтянувшись, начал артист свой подъем, и, по мере того как дальше уходил он вверх от манежа, ему навстречу зажигались лампионы, и впервые за вечер зрители смогли разглядеть простертую над ними подкупольную ширь. Артист продолжал свой подъем. Вот он оказался на одном уровне с висевшей невдалеке трапецией. Остановился, примерился, а потом, изогнувшись, сильным и точным рывком перешел на ее тонкий подвижный стержень.

Это не было цирком. Единственное, чего добивался гимнаст, — приблизиться к громкоговорителям. И все же в том, что происходило, было и нечто цирковое. Гибкая фигура гимнаста отбрасывала причудливо длинные тени, они перекрещивались с канатами и тросами, множество глаз устремлено было вверх, и стоило артисту перейти на трапецию, раздались одобрительные хлопки. Артист ничем не откликнулся на них, но, видимо, почувствовал внимание зала: в его движениях, до того расчетливо экономных, теперь возникла пластичность, изящество.

Мгновенная передышка — и снова подъем. Стоя во весь рост на трапеции, артист стал ее раскачивать. То пригибаясь, то разгибаясь, всем напором тела помогая движению, он привел трапецию в крутой и стремительный кач, а затем, внезапно отделившись от нее, оказался на узком мостике — том самом, с какого совершаются воздушные полеты. Отсюда до громкоговорителей было рукой подать, зал зааплодировал снова, и на этот раз, будто он и впрямь демонстрировал свое искусство, артист улыбнулся, ответил поклоном. Затем устранил неисправность в проводах. Техники проверили и крикнули, что все в порядке. Обвив ногами канат, легко скользя по нему, гимнаст вернулся на манеж... Вот, собственно, и все. Теперь ничто уже не мешало приему широковещательных станций, и собравшиеся в зале смогли убедиться, каким могучим открытием является радио. Однако, уходя из цирка, переговаривались не только об этом. То здесь, то там вспоминали и воздушного гимнаста: до чего же смело одолел он высоту, до чего уверенно вел себя под куполом.

Внимательно, ни разу не перебив меня, выслушал Василий Яковлевич эту историю. Затем сказал:

— Интересно. В самом деле интересно. Обязательно надо выяснить, кто был этот артист. Дайте-ка мне афишу, я постараюсь выяснить. Э, да у вас тут еще какие-то афиши? Ну-ка, ну-ка, быть может, и с ними что-нибудь связано?

Я не заставил себя просить и тут же рассказал еще одну историю.

В том же году, но позднее, уже в начале лета, по городу были расклеены афиши, анонсировавшие постановку «Царя Эдипа» на манеже цирка. Какой-то передвижной драматический коллектив решил показать древнегреческую трагедию в обстановке, приближенной к условиям античного театра.

Манеж и на этот раз претерпел значительные изменения. На нем воздвигнуты были подмостки, спереди они переходили в покатую лестницу, а перед ней возвышался жертвенный светильник.

Начало трагедии возвестили трубы. Появился хор — группа дев, облаченных в белые туники, с цитрами в руках. Девы живописно расположились по краям лестницы, а одна из них, выйдя вперед, поднесла к светильнику факел.

Надо же случиться такому изъяну! Видимо, в светильнике образовалась течь, горючее пролилось наружу, и, стоило поднести факел, пламя высоко взметнулось и с угрожающей быстротой стало распространяться по ступеням лестницы. Античные девы испуганно отпрянули, некоторые даже побросали цитры. Паника вот-вот могла перекинуться в зал. Но в этот тревожный момент опять пришел на выручку цирк — на этот раз в образе дежурного пожарника.

До того пожарник скромно и незаметно стоял в боковом проходе возле свернутого шланга. Теперь же без промедления вступил в свои права. Крикнув девам, чтобы не мешали и покинули лестницу, пожарник шагнул на манеж, таща за собой развернутый, набухающий водой шланг. Что и говорить, зрелище было диковинным. Античный светильник, озаренный языками пламени, а перед ним крепыш в брезентовой куртке с широким поясом и топориком, в блестящей каске, с остро нацеленным брандспойтом в руках... Решительно наступая на огонь, пожарник ударил по нему тугой струей воды, и — шипя, дымя, вскидывая каскады искр — тщетно пытался огонь увернуться, сберечь свою первоначальную силу. Нет, не смог. Вынужден был присмиреть, прижаться к манежу, а затем и вовсе погаснуть. И опять, так же как и на недавнем радиовечере, зрители разразились шумными аплодисментами и не жалели ладоней до тех пор, пока пожарник не покинул манеж, на ходу сворачивая отлично послуживший шланг.

Разумеется, ступени лестницы от воды пострадали. Казались полинявшими и девы... И все же цирковой пожарник сделал свое дело, расправился с дерзким огнем, расчистил дорогу древнегреческой трагедии.

Эта история тоже пришлась по вкусу Василию Яковлевичу. Несколько раз он отзывался на нее смешками и, даже не спросив моего согласия, поспешил завладеть второй афишей.

— В самом деле, смешно! Современный пожарник в античном окружении! Однако, я вижу, и это еще не все. У вас имеется еще одна афиша. Уж коли начали, рассказывайте до конца!

Третья афиша относилась к литературному вечеру. Уж и не знаю, кому пришло в голову устроить литературный вечер на цирковом манеже (микрофонов в то время и в помине не было). Так или иначе, перечень писательских имен обеспечил полный сбор. Ну, а дальнейшее оказалось трагикомическим.

Первым вышел прозаик. Заняв позицию в центре манежа, он стал читать главу из нового романа. Читать старался внятно, с чувством, но все равно голос, никак не приспособленный к особой гулкости циркового зала, будто в вате пропадал. «Громче! Не слышно!» — раздалось отовсюду. Прозаик попытался форсировать голос, но тут же сорвал его, охрип, осип, перешел на какой-то жалобный писк и в полном бесславии покинул манеж.

Не повезло и другим писателям. Могло показаться; что они лишь шевелят губами. Возгласы недовольства делались все раздраженнее, с галерки донесся свист... Это был полный провал. Что же делать? Как спасти положение? И тогда устроители вечера решили

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×