стояли и сидели вокруг него.
— Война проигрывается, — сказал Неведомский таким тоном, что Логунов ощутил холодок в душе.
— Федор Иванович, с нашими солдатами нельзя проиграть войну.
Свидетель отдельных поражений, Логунов все же не допускал мысли о том, что война может быть проиграна.
— Нет, не может быть, — проговорил он, представляя себе свою роту, батальон, корпус, всю русскую армию, всех русских солдат, которые безропотно ходили в сражения, били противника, умирали вдали от родины… И все это должно было кончиться ничем, и даже хуже, чем ничем?! — Нет, этого не может быть, Федор Иванович!
Через откинутую полу палатки Логунов видел солнце — оно исчезало между соснами — и Топорнина с закинутой на затылок фуражкой. Теперь он запел плясовую, солдаты подхватили, и тишину горного вечера взорвал буйный веселый припев.
— Если мы, Федор Иванович, в самом деле проиграли войну, тогда им не может быть прощения.
— В том-то и дело. Отсталое, в сущности до сих пор крепостническое государство!
Топорнин и батарейцы пели песню за песней. То протяжные, с бесконечной грустью и жалобой, то залихватские, разбойничьи, когда все нипочем добру молодцу, нет у него больше сил сносить неправду — и вот вышел он во раздольице, во чисто поле.
И как-то под влиянием этих песен, чистого горного воздуха, вознесшихся в небо сосен и горьких слов Неведомского захотелось Николаю рассказать о себе то, чего он никому никогда не рассказывал, и спросить о том, о чем никого никогда не спрашивал.
Он стал рассказывать неловкими, осторожными словами о сестре Тане и о матери, которая исповедовала в свое время народовольческую веру.
Рассказал о маевке за Колпином, о себе на войне и о тех мыслях, которые сложились в нем после отступления от Вафаньгоу.
Неведомский не перебивал. Медное от загара лицо его с широко раскрытыми синими глазами, устремленными мимо Николая в даль угасающего вечера, казалось совершенно застывшим. Неужели он не одобряет того, о чем говорит Николай?!
— Федор Иванович, а ты? — спросил Логунов.
Едва заметная улыбка пробежала по лицу Неведомского. Он положил руку на руку Логунова:
— Все мы, русские люди, больны одним и тем же: мы хотим социальной справедливости.
— Федор Иванович, — как-то неуклюже и беспомощно сказал Логунов, — может быть, об этом нельзя спрашивать… но ведь мы на войне, сегодня живы, завтра нет… Федор Иванович, а ты не принадлежишь к Российской социал-демократической рабочей партии? — выговорил он шепотом название партии.
Улыбка пропала на лице Неведомского. Губы дрогнули, он коротко, глубоко вздохнул.
— По-моему, для нашей с тобой дружбы не важно, состою я членом организации или нет. Скажем, не состою, — что меняется в наших отношениях? Так же мы будем беседовать, так же будем обсуждать события, так же искать истину. Скажем, состою. Разве не то же самое будет у нас?
— Нет, — привстал Логунов, — нет! Люди, принадлежащие к организации, больше тех, кто не принадлежит к ней, потому что принадлежащие знают, что делать, а те, кто не принадлежит, не знают: они обсуждают, рассуждают, ищут истину, и, может быть, ищут совсем не там, где надо.
— Ты хорошо сказал. — Неведомский сжал его руку.
На душе у Логунова стало спокойно и хорошо. Пожатие руки Неведомского он понял как утвердительный ответ.
— Топорнин — молодец, — заметил он, — поет с солдатами. Солдаты его, должно быть, любят. А вот я не умею с ними. Раза два хотел поговорить — ничего не получается.
Солнце село. Заря недолго держалась на западе. Краски ее быстро блекли, острые вершины гор на востоке сделались сизыми и мутными. Топорнин встал, потянулся и пошел к палатке. Солдаты расходились.
— А, Николай! — воскликнул поручик.
Он сел на бурку рядом с Логуновым и стал сворачивать папиросу, — готовых он не признавал.
4
Батальон наконец прибыл в расположение Восточного отряда. Крупный кустарник, сосновые и дубовые рощи покрывали северные склоны гор. Широкая дорога, вся в рытвинах, валунах и ребрах скал, взбиралась на перевал. На берегах прозрачных холодных ручьев горели костры, солдаты в ведрах варили чай.
Левым соседом батальона оказался 21-й полк. Командир полка Новицкий понравился Свистунову. Полковник чем-то неуловимо напоминал Ерохина. Может быть, решительностью суждений и внутренней силой, которая явно ощущалась в нем.
Он сказал, что 21-му полку никакие японцы не страшны. Свистунов усмехнулся и тоже сказал, что его батальону не страшны никакие японцы.
Тогда Новицкий вытаращил глаза и проговорил вполголоса:
— Никому японцы не страшны, кроме как… нашим генералам!
Он приподнял плечи, развел руками и захохотал. Свистунов тоже захохотал. Рядом с этим человеком даже такая мрачная вещь, как генеральская боязнь, не представлялась мрачной. Петь же такие чудодейственные, незаменимые люди, они способны в любой тьме отыскать луч света и по этому лучу вывести из тьмы и себя и других.
— Впрочем, Келлер неплохой генерал, — заметил Новицкий, — только беда: был директором да губернатором. Какой же это солдат? А так хорош: с теплого местечка упросился в Действующую армию, бесстрашен, рвется к победе.
— Я, господин полковник, рад, что вы будете моим соседом!
— Только смотри не подкачай. Если драться, так уж драться; хотя кому я это говорю? Свистунову, который прославлен единственной у нас победой!
— Ну, это… уж вы слишком, полковник! Это пустяки!
— Молодец! — сказал Новицкий. — Положение наше, между прочим, далеко не блестяще. Вы как, любите путаницу во время боя?
— А что?
Полковник прищурился, и по свету в его прищуренных глазах Свистунов увидел, что не ошибся: полковник умен.
— Решительный бой мы должны принять на позиции Ляньдясаня, — сказал Новицкий. — Это отличная позиция, укрепленная и природой, и нами. Но вдруг Келлер получил приказ командующего защищать перевалы у Тхавуана. Старичок растерялся: он уже отдал распоряжение для боя у Ляньдясаня, и было поздно, да и невозможно, перепланировать бой. Но приказ не подлежит обсуждению или, тем более, невыполнению, он должен быть выполнен. И вот Келлер пошел на единственное, на что он мог пойти, — он решил рассредоточить силы: часть расположить здесь, у Тхавуана, часть у Ляньдясаня. Чепуха, не правда ли?
— Совершеннейшая!
— В приказе Куропаткина, между прочим, сказано: «упорно оборонять позиции у Тхавуана и отойти только под давлением превосходных сил». В этой фразе тоже камень преткновения. Ибо для упорной обороны надо ввести в бой все силы, а если уж ввести в бой все силы, то не для того, чтобы отступать… Тем более что отступать под давлением превосходных сил довольно трудно, такое отступление чаще всего превращается в бегство. Итак, упорная борьба будет у Тхавуана, впрочем… силами одной шестой дивизии! Вы думаете, на этом путаница кончилась? К сожалению, нет. Здесь, у Тхавуана, у нас две позиции. Одна — на западном берегу Лян-хэ… ничего себе позиция, удовлетворительная. Вторая — у Янзелинского перевала,
