— Не могу не чувствовать тревоги! Вдумайтесь, капитан: в каждом сражении мы побеждаем, но враг не разбит и не бежит, а уходит сам. Почему же он уходит? И в таком случае — побеждаем ли мы? Ойяма все более беспокоится по этому поводу. Одно время он даже хотел приостановить наступление. Но маршал Куроки доказал, что это невозможно! Мы будем здесь, Куропаткин в ста ри от нас, ведь этого же никто в мире не сочтет за войну!
— Господин генерал, раз мы наступаем, значит, мы и побеждаем.
— Вы, Саката, как всегда, трезвы. Англичане тоже считают: раз мы наступаем, значит, мы побеждаем. Они еще считают, что русские побоятся перебросить в Маньчжурию много корпусов, им нельзя ослаблять свои позиции в Европе. Теперь — о вашей статье. Мне кажется, вы недостаточно раскрываете характер наших врагов. Вы знаете, я жил среди них, я люблю их за доброту и отзывчивость души. Не нужно скрывать от японских солдат этих качеств, они могут с ними встретиться на каждом шагу. Но японский солдат должен знать, что доброта и отзывчивость нужны русским так же, как желудю человеческий голос. Русские узурпировали эти качества, поэтому с величайшей сладостью японец должен уничтожать русских людей. Вам придется дописать несколько глав. Но вам придется дописать, дорогой капитан, и про японцев. За последнее время среди нас я замечаю непокорность традициям. Не все стремятся к смерти! Усильте в вашей статье воспевание смерти. Души убитых блаженствуют вместе с душами микадо. Они боги! Зачем солдату стремиться уцелеть? Чтобы копаться в грязной земле, возделывать рис и пухнуть с голоду?
Глаза Футаки заблестели пустым блеском, он угостил капитана сигарой, галетами и бутылкой рисового вина, которую они молча распили.
Уходя, Саката попросил у генерала разрешения продолжать пользоваться солдатами его службы для привода некоторых корейцев и китайцев, беседуя с которыми, он, Саката, изучает дух покоряемых народов.
Футаки разрешил.
Такой кореец был приведен к Сакате через несколько дней. Фамилия его была Хан, имя Захар, православный.
Захар Хан сидел в палатке Сакаты и смотрел капитану в глаза.
— Разве православие может сравниться с вашей родной религией? — любопытствовал капитан. — Из этого я заключаю, что к своим богам и предкам вы равнодушны, а к русским нет. Чем это вы объясняете?
Хан, дородный кореец с полными грушевидными щеками, ничего не хотел объяснять и молчал. Он принадлежал к корейцам, думавшим, что в водовороте современных событий Корея может сохранить свое существование только в союзе с сильным другом. Таким другом он считал Россию.
— Вы, господин Хан, очень молчаливы. Ну что ж! Пословица разъясняет, что иногда молчание красноречивее слов. У меня к вам небольшое дело, ради которого я и пригласил вас. Мой дед — лесопромышленник. Больше всего в жизни он любит продавать лес. Вы, насколько мне известно, хозяин больших лесов на Ялу. Я удивлен, почему из чувства благодарности за освобождение от русских вы не преподнесли мне свои леса?
Хан громко проглотил слюну.
— Разумеется, я у вас все куплю, у вас будут приличные деньги, а беспокойство и хлопоты с лесами — у меня.
Саката быстро заготовил документ и протянул его корейцу.
Хан взял бумажку двумя пальцами и держал ее на весу.
— Господин Хан в чем-то со мной не согласен! Прошу вас не создавать неприятностей. Где ваша печать?
— Печати нет, — разомкнул Хан уста: голос у него оказался тонкий и чистый.
Обстоятельство совершенно непредвиденное! Но не мог такой имущий человек, как Хан, оставить где-то свою печать! Она с ним.
— Наверное нет? — спросил Саката, привставая.
Хан кивнул головой.
Саката проговорил несколько слов по-японски. Вошло три солдата, они молча схватили Хана, растянули его на земле и стали раздевать. Снимая одежду, ощупывали ее и резали на мелкие клочки.
Печатка была обнаружена.
— Ну вот, — облегченно вздохнул Саката. — Конечно же!
Он собственноручно приложил печать к документу. Корейцу бросили чей-то рваный халат, и два солдата повели его через деревню.
За деревней выразительно показали на винтовки и предоставили самому себе: хочешь — иди домой, хочешь — никуда не иди, только в деревню не возвращайся!
Отойдя от деревни четверть ли, Хан остановился. Смеркалось. Вокруг деревни подымались дымки костров. Хан сел на камень и стал смотреть в ту сторону, где скрывалась в вечерней мгле палатка Сакаты.
8
Ясуи сказал Юдзо:
— Господин лейтенант, в нашу роту прибыло пополнение. Среди резервистов есть мой приятель. Не хотите ли побеседовать с ним?
— С твоим приятелем побеседую в первую очередь.
Вечером Ясуи приподнял полу палатки и пропустил Кацуми. Разговор начался как обычно при первом знакомстве офицера с солдатом: откуда? женат, холост?.. Потом коснулся Токио и его достопримечательностей. И тут случилось неожиданное: самой большой достопримечательностью Токио Кацуми считал антивоенные демонстрации и забастовку текстильщиц!
— Вот как?! — воскликнул Юдзо. — Забастовка? — И затем совсем тихо: — Разделяешь взгляды «Сякай Минсюто»? Ненавидишь войну?
Ясуи дежурил за палаткой и слушал тихий разговор. Под конец беседующие коснулись вопроса: должен ли человек, разделяющий взгляды «Сякай Минсюто», разделять их молча, про себя, или же должен всеми силами проводить их в жизнь?
— Что значит проводить их в жизнь всеми силами?
— Это значит, — проговорил Кацуми, — что здесь, в армии, мы должны объяснять солдатам, что не русские их главный враг, а мицуи, ивасаки, такахаси и сакураги всех видов.
Юдзо молчал. На каждое слово Маэямы он находил множество слов и возражений. Здесь же роли переменились. Что можно было возразить Кацуми? Если же не возражать, значит согласиться с ним, и тогда он, Юдзо, если хочет быть честным, должен объяснять солдатам, что их главный враг — на родине, в Японии. Да, это так. Он собирался писать книгу в осуждение войны и о том, кто истинный враг народа. Разве он не знает, так же как и Кацуми, что враг народа — капиталисты и помещики? Но к чему приведет подобная пропаганда среди солдат? Как тогда почувствуют себя солдаты на войне? Так, как чувствует себя Юдзо? Но Юдзо офицер и интеллигент, он живет внутренним миром, а каким внутренним миром будет жить крестьянин, одетый в солдатскую форму, узнав, что ему нужно обращать оружие не против русских, а против соотечественника, кровопийцы-помещика? К чему это приведет? К протесту, к гибели одиночек. Пока — только к этому. Не будет ли более человечным, зная истину, скрывать ее до тех пор, пока общее сознание народа поднимется настолько, что все произойдет само собой?.. Само собой?! Но когда же все это произойдет, если ждать, что оно произойдет само собой?
Отпустив солдата, Юдзо в глубоком волнении вышел из палатки.
Вопрос предстал пред ним во всей неумолимости, и он не мог на него ответить. Верхом, в соседнюю деревню, где располагался штаб генерала Футаки, мчался лейтенант Маэяма. Увидя Юдзо, крикнул:
— Непредвиденное обстоятельство! Если генерал разрешит, через час буду у вас.
