9
Маэяма говорил генералу Футаки:
— Мой денщик получил письмо от знакомого. Знакомый просит сообщить ему обстоятельства моей смерти. Оказывается, даже в газетах было сообщение о том, что я убит. А я не только жив, я даже не ранен. Посудите сами, господин генерал, в какое положение поставлен я, мои родители и мои друзья!
Футаки смотрел на черное от загара и пыли лицо молодого офицера и молчал. Он готовил его, своего ученика, не к простой судьбе офицера, а к более ответственному поприщу.
«Скорее умереть за императора» — на этом воспитывали современное поколение Японии. Создавали общественное мнение. И вот лейтенант и сам теперь не рад, что жив!
Футаки сказал:
— Ты ведь причислен на случай боевых действий к самурайскому отряду.
— Господин генерал! Никому не известно, будет ли когда-нибудь этот отряд. Поэтому прощу прикомандировать меня к роте, в которой служит лейтенант Футаки Юдзо.
Футаки задумался.
— Хорошо, — согласился он. — Ты будешь прикомандирован к этой роте.
Капитана Яманаки Маэяма отыскал в фанзе. Здесь же помещались и восемнадцать солдат. Капитан писал объяснение командиру полка по поводу доноса Сакаты. Руки его дрожали, уши горели, слова путались от гнева. Если он будет так писать свое объяснение, то не успеет написать сыну! Небольшой фонарь тускло освещал желтый лист бумаги.
— Очень рад, что вы прикомандированы к моей роте, — сказал Яманаки Маэяме. — Позиции русских сильны.
Солдаты, разделявшие кров со своим ротным командиром, еще не спали. Одни беседовали вполголоса, другие рылись в ранцах, доставая чистое белье, чтобы в достойном виде встретить смерть. На пороге фанзы два молодых солдата смотрели в сгущавшиеся сумерки и пели тихими голосами.
Должно быть, они вспоминали родину и что-то очень приятное в этой суетной земной жизни.
Под ивой проделывали ружейные приемы. В погасающем свете дня тускло поблескивала сталь. Последние птицы чертили воздух своими крыльями, комары тонкими назойливыми голосами гудели вокруг головы Маэямы.
— Вот и я, — сказал Маэяма лейтенанту Мацумуре, который стоял перед своей палаткой. — В бою я буду поблизости от вас.
— Все хорошо, — улыбнулся Мацумура. — Бой будет жестоким. Я ходил сегодня в разведку… горы, горы и горы! Не понравились мне эти горы. Всего-навсего одна дорога, никак ее не миновать. Нелегко завоевать одну дорогу.
— Что вы! В горах воевать одно удовольствие. В горах можно обходить врага. Разве вы боитесь круч? Мы проползем по кручам и обойдем дорогу.
Лейтенанты закурили.
— Представьте себе, — сказал Маэяма, — в Японии среди моих знакомых распространился слух о том, что я убит! Вероятно, уже и родители знают.
— О!
— Сегодня я решил во что бы то ни стало оправдать этот слух.
— Мне кажется, что и я тоже, — задумчиво проговорил Мацумура, — Я думаю, что именно завтра… Помните наш уговор?
Маэяма кивнул головой.
Мацумура вынул из кармана бумажный пакетик. Внутри бумажного оказался пакетик белый, кисейный.
— Жертва богам моей матери! Просила съесть перед боем. Я бы очень хотел удостоиться чести пасть в первом серьезном бою!
Он развязал кисейный мешочек, достал горсть сушеных каштанов и поделился с Маэямой. Каштаны были душисты и горьковаты. Друзья съели их в полном молчании.
Сумерки окончательно сгустились. Костер, горевший на противоположном берегу ручья, погасал. Кто-то прошел по берегу, гремя галькой.
Юдзо мылся горячей водой из корейских кувшинов. Довольный Ясуи лил воду на его плечи. Комары липли к мокрому телу. Юдзо мылился и нещадно бил себя ладонями по ляжкам, груди, плечам.
— Бей по спине! — крикнул он Ясуи.
Но денщик не бил его по спине, а окатывал потоком горячей воды.
— Очень хорошо, — приговаривал Юдзо. — Не хотите ли, Кендзо-сан?
— Не откажусь.
Маэяма быстро разделся, Ясуи подал пемзу и мыло.
В палатке на матрасике лежали книги и тетради.
— Вот видите, стараюсь забыть о завтрашнем, — сказал Юдзо. — Интересные книги. Русский писатель Чернышевский. Читали его книгу «Что делать?»
— Не случилось.
— Интересные мысли. Советую.
— Вы, Юдзо, очень веселы. А люди в армии чувствуют себя совсем иначе. Ваш сосед по роте Мацумура съел уже сушеные каштаны.
— Ах, сушеные каштаны! — скривился Юдзо.
— Почему вы так пренебрежительны?
— А почему я должен почитать сушеные каштаны? Свежие, по-моему, вкуснее.
Маэяма укоризненно посмотрел на него.
— В самом деле, почему? — засмеялся Юдзо. — Ведь это же вздор — сушеные каштаны! Вся святость их только в том, что сухие каштаны зовутся «кахи-гури». А слово «кахи», кроме того, обозначает победу. Так поэтому всякий наевшийся сухих каштанов должен победить? И вам не стыдно придерживаться такого вздора?
— Тут вера моей матери.
— Тут и ваша вера, — усмехнулся Юдзо.
— Грустно, что накануне боя мы с вами опять ссоримся.
— Это действительно грустно. Но мы не поссоримся. Сейчас я вас угощу ужином, и мы помиримся. Мой Ясуи изготовил курицу; можете представить — достал! Она будет питательнее сухих каштанов. Я сегодня весь вечер читал Чернышевского и думал о том времени, когда люди достигнут справедливого счастья… Не будем думать о завтрашнем бое и смерти, будем думать о жизни и счастье. Ешьте курицу. Приправа из редьки и слив прекрасна. Кстати, у нас любят доказывать, что японец может прожить одними сливами.
Ясуи принес матрасики. Офицеры улеглись. Юдзо положил около себя книгу и тетради, в которых он делал выписки. Он не хотел думать о трупах, смерти и ранах. Ему хотелось думать о том, что война кончилась и он возвращается в Японию. Он женится и будет писать статьи и книги. Надо писать о человеческом, а не об изуверском.
Маэяма представлялся ему человеком добрым и глубоко несчастным.
В офицерской школе, где тот воспитывался, пропагандисты японского духа создали условный мир.
Молодые офицеры жили в нем, подкрепляя друг друга своими достижениями в изуверских упражнениях по уничтожению в себе естественного голоса жизни.
В японской армии, в одной роте, два таких человека, как Маэяма и Кацуми!
Один страстно хочет жизни для народа и для себя, другой весь в изуверских измышлениях.
10
