Сын приказывает ему! Цзен настолько удивился этому, что гнев, душивший его, отступил и сменился всепоглощающим беспокойством. Хэй-ки еще что-то говорил, но Цзен уже не слушал. Он думал о толпе, которая была в зале дома. Сотня людей, больше сотни! Он приметил знако мого чиновника из управления дзянь-дзюня, переводчика при встречах с русскими, всегда такого скромного и предупредительного… Оказывается, он тоже жаждет ниспровергать!.. Хозяин харчевни из Хаунгутэна, в тридцати ли от Мукдена, у которого частенько отдыхал во время своих путешествий Цзен, — тоже!.. Что же говорить тогда о крестьянах?! И тем не менее все это ничто. Харчевник, чиновник, крестьяне не ниспровергнут государства. Не могли ниспровергнуть раньше, не смогут и теперь. Всё есть у них, кроме власти и денег. Но раз нет власти и денег, — значит, нет ничего.
И чем больше Цзен думал так, тем больше успокаивался. Растерянность уступала место привычным мыслям. Теперь он знал ясно, что не хочет ниспровергать. Ниспровержение Цинов — что оно даст? Новых чиновников, жадных и голодных.
И осторожно, как осторожно выглядывает зверь, почуявший врага, он сказал сыну об этом.
— Не беспокойся, — усмехнулся Хэй-ки, — революция, которая придет после того, как ненавистное будет ниспровергнуто, очистит нас.
— А, так, так, — согласился Цзен. — У доктора Суна есть обо всем этом точное знание? Но скажи, доктор Сун свое знание как будто бы приобретал не в Китае? Почему же, если это знание истина, оно нигде не осуществлено?
— В Токио, в университете Васеды, собралось однажды пять тысяч китайцев послушать лекцию Сун Вэня, — торжественно сказал Хэй-ки. — Доктор говорил несколько часов о прошлом Китая, его настоящем и будущем. Он говорил о многих странах. В иных начало свободы уже достигнуто. В остальных идет борьба. О России он сказал, что русские революционеры, несомненно, достигнут своей цели.
— Так, так, конечно, — заговорил Цзен, стараясь говорить незначительными словами, которые помогли бы ему скрыть свои мысли.
Сын ушел. Цзен закрыл за ним дверь. Лампа освещала комнату, черные шкафы, кресла с высокими спинками, постель, сделанную руками Ивана Ли, и высокий столик, на котором лежало несколько конторских книг, а на них длинные узенькие счеты. Цзен прошелся по комнате и остановился перед шкафом. Узор на дверце, сделанный искусной рукой, изображал чудесное замысловатое растение.
Теперь, когда сын ушел, можно было не стесняться и не сдерживать себя, и Цзен стал говорить то, что он сказал бы сыну. Ярость мешала его словам изливаться связно, он стоял перед шкафом и говорил в его стенку, и стенка шкафа гудела в ответ.
Но нужно было не только изливать свои чувства, нужно было принять решение!
Ему предлагают бросать деньги в руки старого отвратительного учителя Ли Шу-лина и делать все, что тот прикажет! В результате дзянь-дзюнь снимет с плеч Цзена голову. Другого конца не может быть.
Ему предлагают покровительствовать Якову Ли!
Сейчас японцев в Мукдене нет. Но разве они не будут здесь завтра?
Смотрел на черные узоры шкафа и в эту минуту ненавидел их. Наконец отошел к постели. Разделся догола, лег под ватное одеяло, пододвинул под голову валик. Почувствовал, что свершилось страшное: сын стал его врагом.
10
Рано утром он отправился к дзянь-дзюню. Во дворе почетный караул: восемь солдат, вооруженных винтовками Маузера, в черных ушанках, в черных ватных куртках, черных штанах и черных с белыми разводами туфлях.
Дзянь-дзюнь был в своем кабинете — небольшой полусветлой комнате, — на подушке, за маленьким столиком.
— Только для вас я нарушил свое решение никого не принимать, — сказал дзянь-дзюнь. — Сегодня я жду почту из Пекина.
Глаза старика посмотрели на купца внимательно и тревожно и чуть заметно усмехнулись. Старик сразу догадался, что его посетитель тоже чувствует себя неважно.
Цзинь Чан давно уже исполнял обязанности дзянь-дзюня, но Пекин все не утверждал его в этой должности.
Должно быть, враги вели против него подкоп. Что привезет сегодня гонец из столицы?
Уже получены сведения, что он близко. Через несколько часов он войдет во двор импани, и старик трижды поклонится ему и примет в свои руки пакет. Но вежливость не позволит вскрыть конверт, он будет расспрашивать гонца о трудностях дороги, он поведет его в кабинет и будет угощать, а пакет будет лежать рядом… Что в этом пакете? Короткое приказание сдать должность и повеситься? Или утверждение в должности и поздравление?
— Да, я понимаю вас, — говорит Цзен, — в такой день, конечно, прием посетителей…
Но дзянь-дзюнь не дает ему кончить и приглашает закусить. В ожидании гонца старик утешается прозрачным светло-желтым сушеным медом, орешками, соевым и рисовым печеньем, сахарными яблочками.
— Что ж, утешусь и я, — вздыхает гость. — А как ужасно погиб Аджентай… Упал на сук…
Потом они говорят о погоде, о замыслах и шансах Куропаткина. Оба убеждены в непобедимости японцев, и последнее обстоятельство огорчает дзянь-дзюня. Он боится, что японцы обойдутся с ним плохо, зная про его добрые отношения с русскими.
— У меня такое же положение, — замечает Цзен. — Жить все труднее. Даже дети не радуют. Но у вас прекрасные солдаты.
— Солдат я люблю. Они у меня маршируют каждый день.
Тогда, глядя ему прямо в глаза, Цзен сказал, что Яков Ли в тюрьме и что необходимо проделать с ним то, что не удалось с его отцом, глупым столяром.
Дзянь-дзюнь не поднял глаз; он ел мед, вздыхал, чавкал и слушал про злодеяния молодого Ли.
— Достаточно? — спросил Цзен, рассказав про мошенничества, открытые им, и про те, которые не удалось открыть.
Дзянь-дзюнь подхватил куайнцзы пластиночку меда и сказал решительно:
— Мало. Недостаточно. Совсем невозможно.
— Но почему? — изумился Цзен.
— Русские! — сказал дзянь-дзюнь.
— Русские не будут знать, — торопливо заговорил Цзен, — откуда они будут знать, кому сегодня срубили голову?
— Вы плохо меня поняли. Русские запретили казни.
Дзянь-дзюнь посмотрел на своего гостя желтыми выцветшими глазами, и Цзен ничего не прочел в них: ни радости, ни печали по этому поводу.
— Но как же! Никого?
— Только хунхузов.
— Тогда, великий старый повелитель, в чем же затруднение?
— А родственники и свидетели?
— Свидетели будут, — многозначительно и с облегчением сказал Цзен.
Дзянь-дзюнь опять принялся за мед.
Цзен понял, что дело будет сделано, и сообщил, что у него по некоторым обстоятельствам образовалось изобилие товаров. Самое приятное употребить их на подношения друзьям и уважаемым лицам.
Старик не поднял глаз. Конечно, вежливость требовала, чтобы он не принял этих слов на свой счет, но сейчас ему в самом деле было все безразлично: гонец приближался к Мукдену.
Цзен не стал более утруждать губернатора своим присутствием и вышел. Вышел осторожно, глядя по сторонам и желая удостовериться, не попался ли он на глаза тому чиновнику, который был у него вчера в
