зале, и готовясь в таком случае рассказать ему историю о хлопотах по поводу своего арестованного агента.
Но опасного чиновника не было, и Цзен благополучно выбрался на улицу.
Вернувшись домой, он увидел Хэй-ки рядом с Ши Куэн. Молодой человек стоял у дверей ее комнаты и, глядя прямо в глаза женщине, что-то рассказывал. Может быть, он еще не знает, что это его будущая мачеха?
Цзен, нарочно тяжело ступая туфлями по каменным плитам, прошел мимо молодых людей и кинул небрежно:
— Ходатайствовал сегодня по твоей просьбе. Весьма возможно, что удастся.
Следующий день был полон забот. Цзен передал Чжану ведение всех дел и собрался в Тьелин к тамошнему фудутуну Ли Юань-хуну, своему приятелю.
Ли Юань-хун был известен как человек, не любящий реформ, верный династии, имевший большой вес в Пекине.
На вокзале было много русских, бойки бегали по ресторану, разнося жареные битки с луком. Цзен осторожно и важно прошел на перрон, узнал, какой поезд идет на Тьелин, и попытался сесть в вагон.
Русские солдаты, которым было все равно — богатый китаец просит у них разрешения сесть в вагон или нищий каули, кричали: «Куда ты! Воинский! Нельзя!» Так он и не сел бы, если б не сжалился над ним проводник одного из вагонов и не пустил на тормоз.
Усевшись на мешок, подрагивая на стыках, Цзен покатил на север.
Навстречу шел состав за составом. Пропуская их, поезд подолгу стоял на разъездах. Для того чтобы проехать шестьдесят верст, понадобится, весьма вероятно, целый день!
Хэй-ки требует денег. После ниспровержения Цинов придет Сун Вэнь и будет ниспровергать все. Женщины уже стремятся к образованию, и это образование им уже дают. Открыты женские школы. Ши Куэн училась в женской школе. Цзен-старший хвастался ее ученостью. Вероятно, поэтому она так свободно и весело разговаривает с молодым студентом! Зачем ниспровергать то, что давало людям счастье? Жаль, что проводник вагона ничего не понимает в китайской жизни, а то хорошо было бы спросить его, что он думает про ниспровержение, про потерю денег, про солдат, которые после разгрома глупого восстания приходят к тебе в дом и завладевают всем, про сына, который приказывает отцу, и про молодую наложницу, которая, не стыдясь мужа, разговаривает при нем со студентом.
Старый фудутун Ли Юань-хун — умный человек… Те имена, которые назовет Цзен, он примет, а о тех, которых не назовет, не спросит.
Цзен удобнее сел на мешок и закрыл глаза. Колеса вагонов выстукивали: кемин, ке-ке-мин, кемин, ке-ке-мин…
«Ниспровержение!» — отчетливо подумал Цзен и плотнее закрыл глаза.
11
Жилин получил из дому деньги. Аккуратно завернул в бумажку три красненькие кредитки и сначала положил в кисет, а потом, решив, что в кисете они сомнутся, пристроил за голенище сапога.
— Вон как тебя дома уважают! — многозначительно заметил Куртеев.
— Матка! Матка всегда уважает, жена рубля не прислала бы.
После обеда Жилин сказал Емельянову:
— Куртеева надо угостить. Приглашу завтра его, тебя, Котеленца, и поедем в город. В харчевне за воротами ходи торгуют водкой.
На следующий день утром три солдата и фельдфебель отправились в Мукден. Ехали они по хозяйственным делам в ротной повозке, развалившись на сене, тепло укрывшись шинелями от утренней, уже ощутимой прохлады. Колеса звонко стучали по сухой комкастой земле. Китайские арбы, ослы, мулы и быки отставали. Солдаты шли по обочине и, должно быть, с завистью смотрели на повозку и развалившихся в ней людей. Впереди гнали гурт скота; желтая пыль, вся пронизанная солнечными лучами, стояла над дорогой.
— Этак мы полдня проездим, — заметил Жилин, глядя на десяток повозок, беспомощно плетущихся за гуртом.
— Вот я сейчас их, — сказал Куртеев.
Доехали до гурта, Куртеев подозвал солдата-гуртовщика и приказал дать проезд.
Огромный вялый солдат в грязной до черноты, когда-то белой рубахе, с лицом, пепельным от пыли, спокойно слушал его.
— Ну, так что же? — спросил Куртеев. — Чего стоишь, приказывай своим китаезам.
Солдат снял бескозырку, стряхнул пыль, опять надел и сказал:
— Здешний скот приучен ходить прямо, свернуть его никакой возможности нет, утресь генерал нагнал нас — и то объехал.
Емельянов лежал на сене и смотрел на медленно идущих животных, — такое огромное богатство, и через день, через два все пойдет под нож! «И бить жалко, и не бить нельзя», — думал он, сворачивая цигарку и стараясь не уронить ни одной крошки махорки. Он пил редко и пристрастия к водке не имел. Но когда вчера узнал, что будет угощение и что можно будет выпить сколько угодно, почувствовал желание выпить. Хорошо было лежать на сене и отдаваться тем новым своим мыслям, которые теперь всё более и более завладевали им. Эти мысли были о том, что народ должен подняться и установить свою правду. И эти новые мысли были настолько важны, что они постепенно отодвигали на второй план все солдатское. Еще недавно он радовался тому, что понял наконец солдатское дело, справлялся с ним хорошо, солдаты его уважают и говорят о нем: «Ну, это наш Емеля… Раз уж Емеля, то значит…» Это было приятно, и невольно хотелось быть еще смелее и решительнее в исполнении своего солдатского долга. А теперь солдатское не казалось уже столь важным, и многое другое тоже не казалось столь важным.
Куртеев ругался с гуртовщиком. Жилин шел по дороге рядом с повозкой и, нагибаясь к солдату, тонким голосом кричал:
— Ты что, с ума спятил, столько верст мне плестись за твоими скотами? Ты мне о генерале не говори, генерала ты придумал. Будет генерал объезжать тебя! Дам тебе по шее. Тебе господин фельдфебель дает указание. А ты что?
Котеленец, третий приглашенный Жилиным солдат, мещанин из Витебска, спокойный и молчаливый, страстный игрок в карты, выходивший из своего покоя только тогда, когда брал в руки колоду, сказал:
— А в самом деле, объедем гурт, — вон дорога пошла в сторону.
Дорога вилась между полями, к холму, а оттуда поворачивала к городу.
— Дал бы я тебе по шее! — крикнул Жилин, вскакивая в повозку, Лошади пошли к холму рысью.
— Скоро наступление, — сказал Куртеев, — мясо заготавливают. Один унтер рассказывал мне, в интендантском работает, что каждый солдат будет получать по фунту мяса в день.
— Погниет у них мясо, — сказал Котеленец.
— Нипочем не погниет, живым будут гнать.
— Ну если не погниет, то все равно устроят так, что нашему брату не достанется. На это они мастаки.
Дорога взбиралась на холм. Гаолян и чумизу уже убирали. Емельянов особенно интересовался гаоляном. Гаолян был здесь в два человеческих роста. Китайцы убирали его так: подсекали отдельно каждый стебель, потом отрезали колос и связывали в пучки листья.
«Ничего у них в хозяйстве не пропадает, — думал Емельянов, — правильные работяги».
Дорога, взобравшись на холм, пробежала мимо кирпичных храмиков, едва достигавших человеку до пояса, и повернула к тракту. С этой стороны под Мукденом скучилась китайская беднота. Фанзы плотно примыкали к фанзам; дворики были крошечные; земляные стены, размытые дождями, поросли сорной травой. Китаянки сидели у очагов, запах прогорклого бобового масла стлался над улицей. Здесь не было ни свиней, ни кур, голые дети сновали по переулкам, туфельщики ютились под стенами; среди тряпья, курток и халатов возвышались на ящиках портные, портные нищих, несмотря на нищету свою и своих клиентов,
