пока мы в армии и сколько в ней еще пробудем — неизвестно, нам тоже надо кой о чем подумать. Ядро нашей армии — крестьянское. Иные из нас на это сетуют, а если подумать, крестьяне — люди смелые, закаленные трудом и борьбой с природой. Русский крестьянин, кроме того, наделен удивительной способностью приспособляться к любым условиям жизни. Широкая, цельная натура.
— Взять, например, моего Емелю…
— Правильно, Коля, взять, например, твоего Емелю. Вот нам о подготовке этих людей к великому будущему надо думать, Вася, а не о драке в одиночку, пусть героической, с царем и его псами. И часто я думаю еще вот о чем… Каждого из нас могут послать на усмирение. Что делать? Конечно, можно отказаться, отстраниться, силой не заставят. Уйди от зла — и сотворишь благо. Душевную чистоту сохранишь, но для дела пользы никакой. Разумно поступать иначе. Имея в своих руках роту или даже полуроту, можно не только внести беспорядок в операцию, но и расстроить ее. Скажем, приказали тебе вести роту к казначейству, к арсеналу, к скла дам оружия, в рабочие кварталы — ты пошел и заблудился. Приказали разогнать толпу — ты приказываешь солдатам действовать словесно, без рукоприкладства, а тем паче без прикладоприкладства…
— Федор Иванович, а если дан приказ стрелять по толпе?
— Дорогой мой, командир взвода, не говоря уже о командире роты, всегда может распорядиться стрелять в воздух. Приближаясь к толпе сомкнутым строем, рассыпь людей цепью, смешай их с толпой, — тут даже и желающий применить оружие не сумеет применить его.
— Начальство ему за это голову снимет! — усмехнулся Топорнин.
— Нисколько не снимет, Вася… Николай, можно сделать так, чтобы начальство не сняло головы?
— Вполне. Нужно этот маневр поднести как охват толпы.
— Превосходно. В конце концов, чтобы поправить дело, вызывают вторую роту. Но и она не может стрелять, потому что в толпе первая рота!
Глаза Неведомского весело поблескивали сквозь очки.
— А при облавах и арестах офицер может задержать сыщика и провокатора и пропустить того, кого следует.
— Федор Иванович, да у тебя целая библия для офицера! — воскликнул Логунов.
Неведомский улыбнулся:
— Рота — небольшая воинская единица, а ведь в решающий момент она может сыграть исключительную роль. С небольшими силами можно, например, обезоружить за один час всю русскую армию!
— Ну, это, Федя, ты уж того… махнул! — засмеялся Топорнин.
— Все дело в организации, дорогой. Например, в пасхальную заутреню в церковь солдаты отправляются при одних портупеях со штыками, казармы же остаются под охраной немногих дневальных.
— А ведь действительно! — воскликнул Топорнин. — Но, Федя, практически это бред.
— Для всей России, может быть, и бред. А в Питере это можно было бы проделать.
— Да… черт возьми… заманчиво! А тем временем рабочие заставы… — Топорнин растянулся на нарах. — А ведь не за горами все это, не за горами!..
— Надо готовиться, — тихо проговорил Неведомский. — Надо иметь несколько вариантов генерального плана революции, и тогда мы победим. Не стихийность, но организация. Понимаете?
2
Утром Логунов еще одевался, когда в палатку заглянул черномазый незнакомый капитан.
— Извините, чем могу?.. — спросил Логунов. — Я сейчас…
Он полагал, что капитан подождет перед палаткой, но капитан вошел и сказал:
— Вам, поручик, придется следовать со мной.
— Вы из дивизии? Присядьте, пожалуйста.
— Благодарю вас, я тороплюсь.
Под холмом стояла бричка. Офицеры сели. Бричка тронулась.
— По какому поводу, господин капитан?
— В отношении вас, поручик, появилась известная необходимость.
— В отношении меня?
Гаоляновые поля, ивовые рощи — все было приятно в утреннем свете. Впереди из легкого сквозного тумана вышла саперная рота, пересекла дорогу, исчезла в роще.
В штабе дивизии, как во всяком штабе, по тропинкам между шатрами и палатками сновали офицеры с папками. Толстый полковник в фуражке, сдвинутой на затылок, внимательно посмотрел на подъехавшую бричку. Капитан и поручик ничем не заинтересовали его, он круто повернулся и зашагал в сторону.
Офицеры слезли и пошли к блиндажу нового начальника дивизии полковника Леша.
— Обождите меня, — сказал капитан, спускаясь вниз и пожимая руку адъютанту.
— Там корпусной контролер, — предупредил адъютант. — Придется повременить пять минут.
Логунов присел на пенек, капитан остался стоять.
Из раскрытой двери доносился голос Леша.
— Что вы хотите? — возмущенно спрашивал Леш. — Помилуйте, то, что вы хотите, совершенно невозможно.
— Но вы войдите и в мое положение, — возражал спокойный голос. — Ревизии я обязан производить. Ревизию я и произвел. Я установил: сено за пуд вы покупаете по тридцать три копейки, а в расход выводите по сорок пять. Господин полковник, двенадцать копеек на пуде!
В блиндаже наступила пауза.
— Как-никак, — заговорил тот же голос, — суммы эти казенные, и из копеечек слагаются сотни тысяч.
— Вы говорите, с одной стороны, разумные и достойные вещи, — сказал Леш, — а с другой стороны, извините, чистейшую ерунду. У нас скоро дивизионный праздник. Расходы предстоят черт знает какие. Денег на праздник не дадут ни копейки, а не праздновать мы не можем. Из каких же источников прикажете мне покрывать эти расходы?
Снова в палатке наступило молчание, Капитан, привезший Логунова, вынул желтый берестяной порттабачок, книжечку папиросной бумаги, но потом нахмурился и все спрятал обратно.
— Э, батенька, — снова донесся голос полковника, — и так не знаешь, как вывернуться, а тут еще вы на нашу голову…
Из блиндажа вышел корпусной контролер, сухощавый человек в сюртуке, погладил лысину, надел фуражку, взглянул внимательно на Логунова и пошел к ожидавшему его казаку с конем.
Капитан спустился в блиндаж. Минут десять в блиндаже было совершенно тихо, потом раздался возглас Леша:
— Ну, знаете ли, это уже… — И снова все стихло.
«По-видимому, я арестован, — подумал Логунов. — За что? Неужели наш кружок? Кто же донес?»
Когда капитан показался из блиндажа, лицо у него было растерянное.
— Все в порядке, — сказал он. — Вы, поручик, арестованы.
Логунова поместили в Мукдене, в сером кирпичном доме. У дверей часовой. Под окнами второй. Это была не то гауптвахта, не то что-то хуже гауптвахты. В углу небольшой комнаты стол, у стены постель и два китайских кресла. В окно Логунов видел глиняный, плотно убитый и чисто выметенный двор.
Прошелся по комнате. Подумал: неужели все пропало, все раскрыто? Неведомский, Топорнин!
По земляному полу мягко звучали шаги. Часовой прошел мимо и заглянул в окно.
Потом Логунов снял сапоги и лег. Ожидал вызова. Но день закончился, его не вызвали. Седоусый солдат принес обед и ужин. Ничего не сказал, и Логунов ни о чем его не спросил.
