Он посмотрел на окно. Если рвануться к окну… Но у окна стояли Ван Дун и два неизвестных в черных тапуше.
Тоска охватила купца, он завыл тонким голосом, но, увидев, что Ли Шу-лин поднялся, схватил себя рукой за рот и утих.
— Почтенный Цзен не может произвести выбора, — сказал учитель, — идите выройте в саду могилу.
Дверь открылась, четыре человека выскользнули из комнаты.
В эти последние минуты мысли в голове Цзена путались. Он шептал учителю:
— Может быть, я слишком громко говорил о выкупе?.. Пусть об этом никто не знает, выкуп будет предназначен только для вас… Вы станете богачом. Вы сможете уехать в Китай или на юг… Вы согласны? Нет? Но почему, почему? Если вы по-прежнему будете свергать маньчжуров, с такими деньгами вы будете главой десяти союзов. Вы можете стать президентом Китая. Почему вы молчите? Вы согласны? Нет? Но почему? Хотите, я буду вашим агентом… Вы поселитесь в этом доме… Произошло страшное недоразумение, я не хотел никого предавать.
Дверь отворилась:
— Готово!
Ли Шу-лин встал. Два человека подхватили Цзена под руки. Ноги ему не повиновались, все тело ослабло, его поволокли.
В саду под вязом чернела яма. Легким ударом Цзена опрокинули и связали руки и ноги. Он дрожал мелкой дрожью. Связав, подняли и бросили в яму. Бросили, как бросают мешок с соломой, не заботясь ни о чем. И сейчас же стали засыпать яму.
Глухой, протяжный вой поднимался из ямы, с каждой минутой он становился глуше…
Третья глава
1
Широко вокруг Мукдена раскинулся русский лагерь. Девять корпусов, восемьсот орудий, тридцать два пулемета заняли фронт в пятьдесят четыре версты. И по всему этому фронту рыли окопы, строили блиндажи, причем более обстоятельно, чем под Ляояном.
Логунов, теперь снова командир полуроты, уходил с солдатами рано утром, возвращался к закату солнца. Нину давно не видел, с сослуживцами мало разговаривал. Возвращаясь, с удовольствием думал, что «дома», в палатке, его ждет денщик. Когда пола палатки опускалась, денщик спрашивал:
— Самоварчик подать, вашбродь?
— Давай, давай, Хвостов, самоварчик!
Теперь они могли, не возбуждая подозрений, разговаривать сколько угодно. В последнее время все чаще наблюдались случаи, небывалые для русской армии. По одному, по двое, по трое то в одном батальоне, то в другом солдаты пристраивали за плечи вещевые мешки и по железнодорожному полотну уходили в Россию. Куропаткин снарядил казачьи части ловить беглецов. Говорили об этом, о том, что до Ляояна армия верила в победу, теперь не верит и не понимает, что происходит.
Потом офицер и денщик говорили о Петербурге, о рабочих кружках, стачках, жандармах, политическом просвещении. Перед Логуновым раскрывался мир, дотоле ему почти неизвестный. Он думал:
«Какими разными путями люди приходят к мысли о необходимости изменения существующего порядка вещей!
Люди хотят построить новое, справедливое общество!
Все остальное не так важно, как это. И наука, и победы — к чему они, если они ведут не к общему благу?»
Он снова услышал имя: Владимир Ильич Ленин.
Он хотел знать об этом человеке как можно больше, не только то, что скупо и осторожно рассказывала сестра.
… В первые свои встречи с Лениным за заставой Хвостов не ведал ни имени его, ни фамилии. Пришел в рабочий кружок за Невскую заставу интеллигент и стал рассказывать о марксизме.
Заставскую жизнь неизвестный знал превосходно, и его рассказы делали удивительно простым и понятным великое учение; исчезало противопоставление: вот — наука, а вот — жизнь; и жизнь и наука в его устах представляли одно целое.
Он раздавал листки с вопросами, над которыми приходилось задумываться, внимательно собирать к ним материал…
И его беседы, и эта работа возбуждали в слушателях желание изучать фабрично-заводскую жизнь.
Хвостов рассказывал тихим голосом, чтобы никто ничего не расслышал за полотняными стенками палатки.
… Зимой Хвостов хаживал в Большой Казачий переулок.
В комнате Ленина стояла простая железная кровать, простой деревянный стол. Усаживались за стол. Ленин отодвигал в сторону исписанные листки — писал он тогда свою знаменитую книгу «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», — доставал «Капитал», и начиналось совместное чтение абзаца за абзацем.
Со многими рабочими он так занимался, — необычайно острый у него глаз на человека.
Возвращался Хвостов за заставу всегда пешком, чтобы на свободе, на вольном воздухе, продумать все только что пережитое в общении с Владимиром Ильичем.
И всегда, во всякую минуту жизни, он помнил: есть, есть у нас вождь, не страшны нам теперь никакие испытания.
И тем же чувством все более проникался Логунов. Он думал, что путь борьбы долог и тяжел, но что другого пути нет и великое счастье, что он, Николай Логунов, узнал про него и решил на него вступить.
Если удавалось найти свободных полдня, Логунов уезжал к Неведомскому. В эти дни, когда каждая почта из России приносила тревожные и вместе с тем радостные вести, он испытывал потребность как можно чаще видеть капитана.
Блиндаж Неведомского и Топорнина батарейцы вырыли в красном песчаном холме, внутри обшили мелким лесом, выложили циновками, нары укрыли шерстяными одеялами.
— А, поручик! — приветливо восклицал Неведомский. — Заходи, друг, заходи! Читал последние газеты?
— В России настоящее дело делается, — как-то начал разговор Топорнин, — мы здесь в четверть силы работаем. Листовки печатаем! Жду не дождусь, когда батарею перебросят в Россию… Там мы покажем себя, Федя, но много надо уметь. Вот народоволец Александр Михайлов знал в лицо самых ловких охранников. Никакие гримы не помогали мерзавцам. Играл с ними как хотел. А как изучил местность! Все проходные дворы — наизусть, щели в заборах, лазейки в подворотнях! Так поведет шпика, так поведет, взмылит всего, а потом дулю под нос — исчез, провалился сквозь землю… Рассказывал мне двоюродный брат, что Михайлов вывел однажды целое совещание из дома, окруженного шпиками, повернул на глазах у всех за угол и был таков вместе со всей братией. Это был художник. Вот таким хочется быть, Федя. А Фоменку, помнишь, искали по всей России, он же поступил в киевскую тюрьму сторожем и до того дослужился, что назначили его надзирателем к политическим. И в один прекрасный день в свое дежурство ушел со всеми политическими. И никого не нашли. Как в воду канули!
— Никто не спорит, всё это герои, — задумчиво сказал Неведомский, — да не тот масштаб действий, Вася. Единоборство все это. Нам о другом надо думать, особенно Логунову. Он ведь кадровый. Да и нам,
