Яков Ли жив.
В Мукдене он сразу направился в казарму и вызвал знакомого солдата. Они отошли в сторону от арбы и долго не возвращались.
Не возвращались они долго потому, что солдат со всеми подробностями, даже с теми, которых на деле и не существовало, рассказывал о том, как по улицам Мукдена скакали русский офицер и солдаты. Как они нагнали повозку с осужденными на смерть, как освободили Ли и увезли его с собой.
— Таковы дела, — говорил солдат. Его толстое розовое лицо было полно изумления, и это же изумление и радость осветили лицо Хэй-ки.
Когда они вернулись к арбе, лодочник сидел в позе, в которой они покинули его. Занимавшая его мысль — сегодня или завтра он будет обезглавлен — не требовала движения.
— Наше дело кончено, — сказал Хэй-ки, — можете возвращаться домой.
— Опоздали? Его — уже? — спросил лодочник.
— Нет, совсем нет, — Яков ушел из рук дзянь-дзюня.
Должно быть, возвращение к жизни в душе лодочника происходило с трудом. Слишком уж он свыкся с мыслью о смерти. Он вылез из арбы, растер занемевшие ноги, почувствовал голод, которого давно уже не ощущал, и вдруг вспомнил, что семья его не получит никаких денег и что лодку, единственное его достояние и средство к жизни, жена уже, наверное, продала счастливому соседу; у того теперь будет две лодки и ни одного конкурента. Это соображение настолько озаботило лодочника, что у него пропала значительная доля радости от дальнейшего пребывания на земле.
— Да, твое положение незавидно, — сказал ему Хэй-ки. — Но я позабочусь, чтобы союз тебе помог.
Он повел его в трактир и отлично угостил. Лодочник выпил ханшина, почувствовал теплоту в теле и подумал, что, возможно, скоро будет ниспровержение и тогда судьба его изменится. Он сказал об этом Хэй- ки, и молодой человек подтвердил его предположение.
На дорогу уцелевший получил связку чохов и сейчас же, несмотря на поздний час, поспешил из города в надежде застать лодку еще на берегу около своей фанзы.
Вернувшись домой, Хэй-ки зашел к отцу, но отец, увидев его в дверях, поднял из-за стола руку:
— Очень занят… Мое отсутствие в эти дни…
— Хорошо. Не буду мешать. Все расскажу потом. Но поторопитесь, пожалуйста, с денежными отчислениями — крайняя нужда.
Отец опять поднял руку, и Хэй-ки исчез за дверью.
Ши Куэн сидела у сундука и перебирала халаты. Молодой человек поклонился ей и вернул мешочек с деньгами.
На лице Ши Куэн отобразилось сожаление. Должно быть, оттого, что деньги ее не пригодились.
— Я перебираю свои богатства, — сказала она небрежно и грустно. — Скоро я буду более близкой вашей родственницей.
Посмотрела на пего внимательно и вздохнула. Хэй-ки молчал.
— Вам невесело? — спросил он просто.
Она усмехнулась. Лицо ее с глазами, казавшимися от вечернего света золотистыми, тонкие ясные губы, брови, тонкие и напряженные, — вся она стала печальной.
— Я женщина, — сказала она, — я китайская женщина. Я должна быть счастлива. Когда солдат приходит в дом, чтобы кого-нибудь арестовать, то, конечно, не женщину. Если преступника ведут на казнь, то, конечно, этот преступник не женщина; если о ком-нибудь говорят, то это, конечно, не о женщине. Ведь даже о здоровье женщины спросить неприлично. Почему? Потому что женщина известна нашему обществу только в одном своем назначении, о котором с посторонними неловко говорить.
Щеки ее розовели, глаза раскрывались все шире. Она сидела перед Хэй-ки выпрямившись, и студент смотрел на нее с удивлением.
— Вы, студент, понимаете, чего я хочу?
— Понимаю… — голос Хэй-ки дрогнул. — Я смотрю на вас так, как смотрит человек на неожиданно открытое сокровище.
Она засмеялась. Засмеялась таким легким смехом, точно он звучал сам по себе в воздухе, а не рождался в ее теле.
… На третий день утром разносчик с корзинами, полными редьки, зашел во двор. Сидел, поглядывая вокруг, и не торопился подзывать покупательниц. Хэй-ки увидел его и вышел за ворота.
Распродав обе корзины, разносчик приблизился к нему и сказал тихо:
— Яков Ли ждет… Я вас провожу к нему.
И пошел небрежной походкой человека, который продал все, что ему нужно было продать, и теперь может думать об удовольствиях.
Яков сидел в чайной перед черным фаянсовым чайником с медными тонкими дужками и наливал кипяток в мисочку.
Когда была рассказана самим Яковом история его заточения в тюрьму и освобождения, заговорили о русских. Яков Ли рассказал о солдате Емельянове, о беседе с ним ночью в деревне Сунь Я и о поручике Логунове, с которым он близко познакомился два дня назад.
— Русские революционеры? — вопросительно сказал Яков Ли и сам себе ответил: — Да, революция! Общее наше дело.
17
Цзен проснулся от неясного шороха. Приоткрыл глаза. В молочном свете маленького фонаря из гофрированной бумаги не увидел ничего и снова закрыл глаза.
Но шорох повторился, и уже настойчивее; Цзен приподнялся.
На этот раз у дверей он увидел несколько теней, которые точно растекались вдоль стен.
— Кто тут? Это ты, Чжан?
— Тише, тише, — ответил голос. — Это я, Старший брат Ли Шу-лин.
— Вот как, вот как, — растерянно, борясь со страхом, забормотал Цзен, натягивая штаны и халат. — Вот как, вот как…
Все тени оказались людьми, они держались около окон, дверей, стен. Цзен застегнул халат и спросил:
— Срочная нужда в деньгах? Мне говорил сын…
Но Ли Шу-лин не ответил. Он сел в кресло, а Цзен, почуяв недоброе, остался в собственном доме стоять перед ним.
— Предатель! — сказал Ли Шу-лин и протянул Цзену листки.
Это были те листки с фамилиями членов союза, которые писал Цзен у Ли Юань-хуна.
Он держал их в руке, и листки то исчезали из его глаз, то возникали. В животе стало пусто, ноги потеряли вес; он чувствовал, что сейчас упадет.
— Ли Юань-хун — наш достойный брат, — сказал учитель. — Вот кому вы предали нас!
Тогда Цзен с коротким воплем обронил листки и заговорил.
Он бросался от мысли к мысли. То говорил о своей любви к Китаю и о своем желании спасти его, то угрожал учителю страшной местью дзянь-дзюня и двора, то просил пощадить его и взамен предлагал все свои богатства.
Ли Шу-лин не прерывал его. На лице Старшего брата отпечатывалось все большее презрение.
Наконец Цзен умолк. Ему показалось, что выкуп, предложенный им за себя, смягчил сердце учителя, — он стоял раскрыв рот и ждал.
Учитель сказал:
— Какой род смерти вам желателен? Вы знаете закон…
Страшное отчаяние охватило Цзена, Страшное раскаяние охватило его… Зачем он предал? Зачем, зачем? Пусть бы все шло, как шло!
