— Слово дворянина! И много.
— Так вот, послушай меня, — сказал л’Анжели, даря новый поцелуй своей бутылке, — используй их, чтобы закупить вино вроде этого, сын мой; год тысяча шестьсот двадцать девятый может оказаться неурожайным.
— Нет, мое желание не в этом; ты знаешь, что я пью только воду.
— Черт возьми! Поэтому ты так печален.
— Мне надо было бы сойти с ума, чтобы стать веселым.
— Я сумасшедший, однако мне совсем не весело. Послушай, закончим с этим: что у тебя за желание?
— Я хочу дать тебе состояние, л’Анжели.
— Состояние? Мне? А на что мне состояние? У меня есть еда и кров в Лувре. Когда мне нужны деньги, я выворачиваю твои карманы и забираю то, что нахожу Правда, нахожу я там всегда немного. Но этого мне хватает, и я не жалуюсь.
— Я хорошо знаю, что ты не жалуешься, и это меня еще больше огорчает.
— Так, значит, тебя все огорчает? Фи, что за скверный характер!
— Ты не жалуешься, ты, кому я никогда ничего не даю, а они, кому я даю без конца, беспрестанно жалуются.
— Ну и пусть жалуются, сын мой.
— Если я умру, л’Анжели!
— Прекрасно, еще одна веселая мысль пришла тебе в голову. Подожди, по крайней мере, карнавала, чтобы быть таким весельчаком, как сейчас.
— Если я умру, они прогонят тебя и не дадут ни единого мараведи.
— Ну что же, я уйду.
— А что с тобою будет?
— Я стану траппистом! Черт возьми, их аббатство возле Лувра — веселое место.
— Они все надеются, что я скоро умру. Что ты скажешь на это, л’Анжели?
— Я скажу: надо жить, чтобы они бесились.
— Жить не так уж это весело, л’Анжели.
— Ты думаешь, в Сен-Дени веселее, чем в Лувре?
— В Сен-Дени только тело, дитя мое; душа на небе.
— По-твоему, на небе веселее, чем в Сен-Дени?
— Нигде не весело, л’Анжели, — мрачно сказал король.
— Людовик, предупреждаю, что я оставлю тебя скучать в одиночестве: у меня начинают от тебя кости стынуть.
— Так ты не хочешь, чтобы я тебя обогатил?
— Я хочу, чтобы ты дал мне докончить мою бутылку и мой пирог!
— Я дам тебе ордер на три тысячи пистолей — такой же, как я дал Барада.
— Ах, ты дал Барада ордер на три тысячи пистолей?
— Да.
— Что ж, можешь себя поздравить: ты хорошо поместил эти деньги.
— Ты думаешь, он найдет им плохое применение?
— Напротив, превосходное. Я думаю, он их прокутит в обществе славных парней и прелестных девиц.
— Слушай, л’Анжели, ты ни во что не веришь.
— И даже в добродетель господина Барада.
— Разговаривать с тобой — значит грешить.
— В этом есть доля правды, и я дам тебе совет, сын мой.
— Какой?
— Пойти в свою молельню помолиться там за мое обращение и дать мне спокойно съесть мой десерт.
— И дурак может дать хороший совет, — сказал король, вставая. — Пойду помолюсь.
И он направился в молельню.
— Вот-вот, — сказал л’Анжели, — помолись за меня, а я поем, выпью и спою за тебя. Посмотрим, кто от этого больше выгадает.
И в самом деле, пока Людовик XIII, более печальный чем когда-либо, войдя в молельню, затворял за собой дверь, л’Анжели, покончив со второй бутылкой, начал третью, распевая:
XV. «TU QUOQUE»
(И ты — лат.)
Выйдя из молельни, Людовик XIII обнаружил, что л’Анжели, положив скрещенные руки на стол, а голову на руки, спит или притворяется спящим.
Несколько мгновений король смотрел на него с глубокой грустью. В несовершенном характере Людовика, слабом и эгоистичном, вспыхивали, однако, время от времени проблески правды и справедливости: их не смогло полностью угасить полученное им дурное воспитание. Он испытывал глубокое сочувствие к этому товарищу своей грусти; тот посвятил себя королю не для того, чтобы забавлять его, как делали шуты прежних королей, а для того, чтобы пройти вместе с ним все круги того ада с мрачным небосводом, что зовется скукой. Людовик вспомнил о предложении, которое он сделал л’Анжели и от которого тот со своей обычной беззаботностью не то чтобы отказался, но уклонился. Он вспомнил бескорыстие и терпение, с каким л’Анжели сносил все капризы его дурного настроения, вспомнил ничего не требующую преданность шута — и это среди окружающего честолюбия и жадности, прикрытых нежными
