Послушай.
– Если мне понадобится послушать проповедь, так я пойду на мессу.
– Да ведь на днях и на мессе ты не очень-то слушала проповедь.
– Что-о?! Ты был в воскресенье в церкви? Почему же я тебя не видела?
– Был не я, а один из моих друзей.
– Один из друзей? Так ты шпионил за мной!
– Не за тобой. Если бы ты знала, что происходит в Новом Орлеане! Ты и представить себе не можешь насколько близки англичане к тому, чтобы захватить город. Остается нам самим подумать о его защите, поскольку идиот-губернатор, похоже, не собирается этого делать.
– Ты ничем не поможешь нам, шпионя в церкви. – Лаура подозрительно посмотрела на дверь, едва видимую за пологом. – Не понимаю, почему ты так об этом беспокоишься. Ты ведь служил Наполеону, не так ли?
Доминик печально улыбнулся.
– Он в ссылке и бессилен… Но мы говорили о твоей матери.
– У меня нет желания говорить о ней.
Но он продолжал так, как будто не слышал ее слов.
– Тебе следует понять других людей, или хотя бы, попытаться научиться этому. У твоей матери были причины поступить так, а не иначе.
– Я не хочу о ней разговаривать, отпусти меня.
Доминик схватил девушку за руки и сжал их, держа так до тех пор, пока она не прекратила сопротивляться. На ее глаза набежали слезы, но она продолжала смотреть ему в лицо, обессиленная этой короткой борьбой, но так и не смирившаяся. Внезапно Доминик почувствовал растерянность и сказал:
– Я не хочу причинять тебе боль, Огонек.
– Тогда почему бы тебе не прекратить разговор о моей матери?
– Да потому, что у нее своя жизнь, а у тебя своя, – ответил он, отпуская ее руки. – Ее пуповина больше никогда вас не соединит в одно целое.
Его слова повергли девушку в состояние шока. А он внезапно подумал о том, как забавно все-таки устроена жизнь. И до чего наивна и невинна эта девушка, если, лежа с ним в одной постели, возмущается его словам.
– Ее трагедия не имеет ничего общего с твоими заботами, – мягко сказал он, – ей пришлось похоронить своих сыновей, но она не потеряла тебя.
Итак, выходит, он знает и о ее братьях. Насколько, оказывается, изощрены его шпионы!
– Вам не следовало бы напоминать мне о таком горе, месье!
– Большой беды в этом нет, Лаура, если только ты не позволишь своим воспоминаниям о прошлых невзгодах разрушить твое настоящее.
– Как это делаешь ты, – ответила девушка, бросая ему вызов.
На лице Доминика появилось выражение боли.
– Очень трудно забыть войну и… кое-что другое.
– Поэтому, ты и решил взять на себя роль развеселого шута, – в ее голосе появилось нетерпение, однако, глаза продолжали оставаться обиженными. – И ты болтаешься по Новому Орлеану, строя из себя сильно могучего героя, который спасает всех от происков англичан, а некоторых еще и от соседских сплетен.
Доминик прикоснулся пальцем к щеке Лауры и вытер с нее слезу.
– Если бы я мог защитить тебя, Лаура, я все бы сделал для этого.
– Ну, кто же ты тогда? – прошептала она, чувствуя, что попадает под влияние его колдовских глаз. – Кто ты такой, Доминик Юкс?
Низким, тихим голосом, который, однако, пронзил ее до самого сердца, мужчина ответил:
– Я человек, который тебя любит.
– Ты не должен так жестоко шутить со мной.
– Я никогда не буду шутить по такому поводу или насмехаться над тобой, Огонек.
– Я уже достаточно наслушалась этого.
– Я всю жизнь искал тебя, – добавил он низким напряженным голосом.
– Это только слова и ничего больше.
– Лаура! Я терпеть не могу всякие сентиментальности, я никогда ничего подобного не говорил, не думал и никогда прежде не чувствовал ничего такого. Когда я увидел тебя плачущей, там, на французском рынке, я уже говорил тебе, что иногда наступает такое время, когда мужчина готов отдать все, чем владеет, за одну драгоценную жемчужину. Это время пришло, Лаура. Ты пришла! Я, наконец, нашел тебя.
– Ну, и что вы теперь со мной сделаете, месье, после того, как нашли меня?
– Я на тебе женюсь…
